Позови меня с собой

Чаще всего Дьявол ассоциируется с лихорадочной одержимостью чем-либо, пробуждением низменных инстинктов и потаканием своим слабостям. Таро «Дьявол»

На Лебедском перевале, в районе действия основного, третьего, корпуса армии, началась подготовка к долгожданному возвращению домой. Неподалеку от выжженного Истского леса командованием был выбран плацдарм, необходимый для организации выступления и редкого подавления сопротивления, уже давно разрозненного. Ривал не моргая смотрел на изуродованную землю, где вихрем рвались огненные снаряды — язычников били, не подпуская к устью реки, и не подпустили. Наутро собрали корпус в наступление, три дня шли по лесам, по прогалинам, по одичалым селам, а их преследовал редкий туман, движимый ветром, плыл, цепляясь за верхушки сосен, тек над обрывами, кружился меж елей, ложился на зеленеющие смрадные болота. С неба тогда сочилась дождевая мгла, и люди шли прозябшие, озлобленные. Неожиданно позади в шатре раздался знакомый сладкий стон течной омеги, и Ривал, довольно ухмыльнувшись, выплеснул на землю остатки неразбавленного красного вина. Мальчишка, дарованный варварами еще в пору первых переговоров, а теперь везде сопровождающий его, лежал, призывно согнув ноги в коленях и что-то неразборчиво бормоча. Подойдя без спешки, Ривал нежно убрал со лба прилипшие темные пряди, провел пальцами по припухлым губам и резко, схватив за бедра, перевернул мальчишку на живот. — Хочешь еще? — ухмыльнулся Ривал и медленно погладил растраханную за бессонную ночь дырку. — Д-да, — простонал мальчишка, пряча раскрасневшееся лицо в ладонях. — Получишь. Подарочек, как ласково иногда называл его Ривал, нетерпеливо захныкал, когда в него легко вошли два пальца, раскрывая, заставляя смазку течь по бедрам вперемешку со спермой. Ривал погладил аппетитную задницу с одобрением — поначалу зажатый девственник теперь и постель без лишних слов грел зимними ночами, и услужить в мелких делах мог, и в течку ничего не стеснялся, выгибался, стонал, сам насаживался поглубже. Жаль его оставлять, но такой военный трофей в отцовском поместье Ривал держать не мог, знал, что ни мать не потерпит рядом с собой игрушку для любовных утех, ни герцог не одобрит столь вольного поведения. Им на старости лет вполне и Регина хватало. Ривал обреченно вздохнул, с силой вжимая одной рукой голову мальчишки в подушки, другой приставляя твердый член к влажному отверстию, и тут же вошел одним мощным толчком в юное разгоряченное тело. Ни слушая сладких стонов под собой, ни видя, как прогибается спина в долгожданном наслаждении, только заметив, что кто-то невольно пропустил косой солнечный луч в полумрак шатра, явно разыскивая его, но не смея прерывать, Ривал решил закончить с омегой поскорее и стал вбиваться в мальчишку ожесточеннее. Он и так потратил всю ночь на развлечения, трахая подарочек практически беспрерывно, даже иногда не выходя из него. Навалившись на омегу, сжимая в руках малиновые от шлепков и пальцев бедра, Ривал натягивал его на свой член и жмурился от удовольствия. А под ним словно с ума сходили: царапали простыни, слюнявили края подушек, пытались подмахивать, стонали, выли, чтобы наконец забыться в ошеломляющем оргазме и без сил рухнуть на постель. — Дальше сам, — проговорил Ривал, заправляя рубашку и оглядывая мальчишку с головы до пят. Подарочек только кивнул, пряча заплаканное, счастливое лицо в подушках. Яркое полуденное солнце на мгновение ослепило, но Ривал зажмурился, поморгал, оглядел потемневшим взглядом остриженный огнем лес, мотнул головой, чтобы воспоминания о тех тяжелых, невыносимых месяцах снова не овладели им, но тут увидел перед собой бесконечное снежное поле. И слева, и справа, по всему горизонту, и дым, дым, дым… Метель в лицо, окрашенный алым снег под усаженной стрелами кобылой. И ноги проваливаются в снег, и лошади беспокойно мотают головой, и уже двое суток не спали, не ели горячего, а еще надо идти и дойти до вон той деревни, над которой дым и ливень из варварских стрел. А когда возьмут ее, может, и в ней не даст остановиться и заночевать, а прикажет идти до следующей. Это были последние воспоминания Ривала перед ранением в плечо — вытаскивали его с того света всем корпусом, потому что любили и шли за ним по собственной воле. Подарочек тогда оросил слезами все его бинты, не отходил ни на шаг, прилип словно репей, никто отодрать не мог. Ривал сам себе улыбнулся, вспоминая, как мальчишка зацеловал его, всего обслюнявил, когда он впервые открыл глаза, пережив ночную лихорадку. А может все же взять подарочек с собой? Пусть побудет подле, пока он ищет себе выгодную партию, а после Ривал дарует ему дом где-нибудь неподалеку, отсыплет немного на ежегодное содержание и будет навещать в дни сладких течек… — Затрахал до смерти щенка? — послышался родной голос рядом, и Ривал обнажил зубы в широкой улыбке. — Джон! Джон выглядел лучше, чем неделю назад: сбежавший на войну в неполные пятнадцать, единственный сын священника, он заставил себя взять писарем, а теперь, уже в последних боях, вел вперед тяжелую конницу, да так храбро по-умному вел, что прошлым месяцем варвары, узнав по шлему с ярким красным пером, набросились на него, стащили с седла и отрубили правую руку. Отрубили неудачно, культя чувствительная, болела иногда так, хоть криком кричи. Ривал не раз, по ночам навещая друга, слышал, как тот тяжело прерывисто дышит. Так не дышат, когда спят или кошмары видят, так дышат, когда болит нестерпимо. — Как ты? — спросил он, сжимая здоровое плечо Джона, разглядывая его фиолетовые синяки под глазами и мертвенно-зеленое лицо. Ривал хотел ему было предложить по-обычному вдвоем разложить подарочек, но решил, что Джон откажется — еще не набрался сил. — В порядке. Течка? — друг слабо мотнул головой в сторону шатра. — Воняет на всю округу. — Неправда, — отмахнулся Ривал. — Он настойки пьет. Когда домой? — С тобой вместе выдвигаюсь, ты забыл? — Если ты готов, то через неделю. Если не готов — скажи. — Готов. Только вряд ли верхом. Не смогу, — поморщился он, мотая пустым рукавом рубашки. Оба помолчали несколько мгновений, и Ривал решил все же предложить: — Не хочешь? Может просто в рот взять, если настроения трахать нет. Джон дернулся, как от пощечины, поглядел на него исподлобья, словно проверяя, шутит или нет, и кивнул, не найдя в лице друга ни капли издевки. Даже если не встанет, перед Ривалом не стыдно — они друзья, братья, делившие все невзгоды столько лет, перед кем же еще можно быть слабым, если не перед ним. — Пошли. И все же Джон зря переживал. От давно знакомого запаха течной омеги член тут же налился кровью. Спросонья мальчишка не сразу понял, что перед ним стоит Джон, которого он часто стеснялся и даже побаивался, стараясь не глядеть на рассеченную глубоким шрамом левую щеку, поэтому послушно сел на постели и открыл рот, обхватывая губами влажную головку. Испуганно дернулся с неожиданности только тогда, когда пальцы Ривала легко вошли в него, разлепил заспанные глаза и вздрогнул, почувствовав, как Джон запустил руку в его кудри, чуть-чуть давя на голову. — Глубже возьми, давай, — Ривал поцеловал мальчишку в шею, лизнул по острому плечу, вытащил пальцы и обхватил его аккуратный член. — Мой друг заслужил, нужно сделать приятное. Подарочек только шире открыл рот и постарался насадиться до конца, так, чтобы носом упираться в темно-русые завитки паха и чувствовать горлом головку. За что получил одобрительный вздох от Джона и пальцы в еще текущую смазкой задницу. — Молодец, молодец, — приговаривал Ривал, покусывая плечо, а другой рукой все гладил впалый живот, играл с бусинами сосков. Точно возьмет с собой! Уж они вдоволь наиграются подарочком с Джоном в поместье Лёв, пока друг будет гостить, — отказа остаться хотя бы на месяц Ривал не потерпит. Ему почему-то вспомнился утопающий в зелени дом, подсолнухи, маки, громадные дыни в огороде, поля, усеянные стогами сена, огромный развесистый вяз и камыши, но тут перед ним невольно всплыли синие глазища, те самые глазища, которые он так ненавидел, и Ривал, чтобы прогнать непрошеное наваждение, сам надавил на голову мальчишке, затуманенным злобой взглядом наблюдая, как Джон ласково гладит того по мокрой от слез щеке, следит за юрким язычком, чтобы слизал с ладони всю сперму. — Ты чего? — спросил друг, когда Ривал отшвырнул от себя на постель подарочек и вскочил на ноги. — Вспомнил, кто дома ждет, — отозвался рыча он и тут же схватился за бурдюк с вином. — Мать же его до сих пор замуж не выдала. Ничего… приеду, эта блядь у меня под первого встречного ляжет. — Кто? — не сразу понял Джон, присаживаясь на край постели и продолжая нежно поглаживать бедра мальчишки. — Выродок отца со стороны. — Тот омега что ли? Мальчик на постели лукаво улыбнулся Джону, аккуратно схватил ладошкой его единственную руку и направил сухие мозолистые пальцы к требующей внимания дырочке. Его поняли без слов, и юное тело тут же изогнулось в наслаждении. — А что его до сих пор не выдали? — поинтересовался спокойно Джон, добавляя третий палец и наблюдая, как мальчишка кусает подушку, дабы не зайтись в стонах, не прервать их разговор. — Течки нерегулярные, а мать бережет. Не знаю, что она с ним возится, — остервенело осушив бурдюк, Ривал принялся за стоящий неподалеку кувшин. — Я бы на ее месте, как только они начались, продал бы — пусть муж с ним мучается. Как она его вообще терпит, эту гниду… — Ты же говорил, что она его приняла, — в мальчишке даже руками было влажно и тесно, несмотря на долгие годы проведенные рядом с главнокомандующим. — Как можно принять мразь? Отец ее опозорил, а она стерпела просто. Воспитание не позволяет забить его вожжой. Я бы вот… — Чем он виноват? — спросил Джон, нехотя отрывая взгляд от юных раскрасневшихся щек и плеч. — Его мать — шлюха, да. А он-то чем виноват? Ривал упрямо мотнул головой, возбуждение словно рукой сняло, когда он едва подумал о Кристофере. — Он должен знать свое место и мать мою боготворить, а он только и делает, что дерется с Ричардом. Тот тоже хорош, прибил бы… — Омега? С альфой дерется? — рассмеялся Джон, вытирая пальцы о простыни, наблюдая краем глаза, как мальчишка пытается собрать дрожащими ладошками свою сперму с живота и переварить долгожданный оргазм. Ривал отмахнулся: — Драки, тоже мне, брат его, наверное, охаживает, а тот сразу в слезы. Ничего, — он отпил вина. — Приедем, я его точно выдам за первого, кого увижу. Помяни мое слово. Джон только улыбнулся, накрывая мальчишку медвежьей шкурой и гладя по кучерявым жестким волосам. Когда Ривал по ночам лежал в повозке или шатре, заломив за голову руки, и думал о том, как вернется домой, как встретит его мать, отец, братья, то чувствовал вместо копошащего под плащом сердца ядовитого тарантула. Он лежал и готовил в уме тысячи подробностей расправы над Кристофером. Злобу обычно расплескивал в битвах или в постели с подарочком, но стоило вновь вспомнить его синие глаза, заплаканные, испуганные, как гнев клокотал в горле, пальцы дрожали, а письма домой сочились ядом, пестрили вопросами: когда и с кем будет обручен омега? Ответ приходил неизменный — не время, выбирают, ничего не обещают. К его удивлению, мать была непреклонна только в этом вопросе и всячески Кристофера в его глаза пыталась обелить, словно действительно любила всем сердцем: то расскажет, что он увлекся иностранными языками — хотя зачем омеге учеба, она только отвлекает от домашних дел и постели; то напишет, что выродок вновь обогнал Ричарда в скачках и вообще в седле держится образцово-показательно, с лошадьми ладит, животных любит и всех кошек в округе уже приласкал — сердобольных Ривал не любил, а омег, совершающих прогулки верхом не признавал; то похвастается его рисунками не то цветов, не то деревьев — уж их-то Ривал с особенным наслаждением отправлял в костер. Ничего! Письмо о возвращении домой отправлено, через месяц он будет дома, и тогда прощай, Кристофер, и его вольготная жизнь на харчах герцогов Лёв. А где его истинное место Ривал ему покажет на живом примере подарочка.