Позови меня с собой

Раздвоенность в любви, сомнения, неуверенность в своих чувствах. Искушение, соблазн, обольщение. Противоречия между желаниями и совестью. Таро «Влюбленные»

За праздничным, наспех накрытом обедом герцогиня истратила весь свой запас светских ругательств и под конец перешла на мужицкий с северным акцентом говор: ни дворня, ни ее зоркий глаз, ни даже Ричард — никто не мог найти пропавшего Кристофера. Она знала, что если он жив, то прекрасно осознал степень своего проступка и уже был готов к любому наказанию. Какому именно, зависело лишь от того, явится ли Кристофер к ужину или все же дальше решит прятаться по болотам и колодцам. — Как какой-то оборванец, еле отучила с Ричардом на пару, — жаловалась герцогиня притворно, поедая утку. — Вечно шлялись голодранцами. — Ничего, — Ривал усмехнулся, перехватив смеющийся взгляд Джона, — в браке отучат. Дальше кровати никуда убегать не станет. — Ты знаешь, — нахмурилась мать, — я не люблю такие разговоры. — Про омег? — Про Кристофера. Ее нежелание сплавить бастарда, омегу, это досадное напоминание о мимолетной увлеченности герцога, вызывало в Ривале буйство эмоций, от ненависти к собственной неразумной матери за глупость и сердобольность до жгучей обиды, которую точила одна-единственная мысль — а вдруг она любит эту ошибку молодости больше своих родных детей, всю жизнь проживших бок о бок с этим оборванцем без рода и фамилии? О себе он не думал, война разделила их семейство, поэтому ему еще только предстояло узнать глубины ее материнского чувства. — С чего ты с ним возишься? — нетерпеливо отозвался Ривал. — С того, что я так захотела, — мотнула она головой, а потом, чтобы уйти от внимательного взгляда сына, схватилась за веер, постучала им по столу. — Ух, придет, выпорю. Ричард! Это ты? — Да что сразу я! — вспетушился он, роняя ложку в супницу. — Я даже не знаю, где он! Оглядев его придирчивым материнским взглядом, прожигающим насквозь, герцогиня решила поверить. — А ты? — вперила она внимательные, умные глаза в Регина. — Мама, — только цокнул сын языком. — Где же поганца носит! А Кристофера носило по пшеничному полю, вслед за ласковым свободным ветром, по мелким водопадам, по грушевым и яблоневым деревьям — он думал обо всем, ни на одной мысли не мог остановиться. Шею его крутила неведомая сила, поворачивая в сторону поместья. Он боялся собственного разочарования, задушившего его аж до слез, когда он все же слетел по лестнице, побежал во двор и, не разбирая дороги, перепрыгивая через плетень горным козлом, чуть не сбив с ног конопатую Мэри, кинулся в лес, а Ривал, еще один в личной коллекции Кристофера альфа-ублюдок, помешанный на собственном члене и течках омег, не ринулся за ним следом. Испугавшись непрошенных мыслей, Кристофер с разбегу влетел в озеро и окунулся с головой, прямо в любимой рубашке и штанах с сапогами. Но даже под водой ему померещились глаза Ривала, когда он впервые посмотрел на него прямо, без тени напускной вежливости, и Кристофер тут же вылез на берег, отфыркиваясь и чихая, словно пес. — Что за чертовщина! — сам себе прокряхтел он, отплевываясь от теплой, прогретой полуденным солнцем воды. Устроившись у ближайшего ясеня, снял с себя сапоги и постарался выжать рубаху, а потом босиком, перекинув через плечо совсем пропащую обувь, за которую он уже ощущал на щеке удары веера, потопал по берегу озера. Бриллиантовый крест у шеи зыбился перед закрытыми глазами Кристофера, слышался громовой рокот «А, ну, стой, дрянь!». Какой же он красивый! Кристофер аж замер, вытаращившись на только что со скуки срезанный подосиновик, осознав собственную глупую, непрошенную, но такую искреннюю мысль. Ривал действительно выделялся породой, был по глазам, носу и подбородку больше похож на суровую мать, когда братья вышли на южный манер с мягкими, почти девичьими чертами лица. И что с того, что он красивый? Девки смотрели на его бриллиантовый крест, все равно потом мечтательно вздыхая по ставшему таким далеким Регину, рядом с которым ежеминутно находилась герцогиня, не дававшая ему и шага в сторону сделать без разрешения, строго храня его верность для выбранной омеги — Кристофер знал, что жениха везут из восточной провинции. Вот, бедная омега, ни разу воочию не увидевшая мужа, только на портрет взглянувшая, а уже посватанная-сосватанная и десять раз за вечерним пасьянсом герцогини обсужденная. Кости ей были перемыты, слухи о ней были донесены, как того требовал светский этикет, поэтому хозяйка поместья Лёв уже догадывалась, что творил будущий муж Регина в восточной провинции с рождения до первой течки. Злые языки говорили, что едет блядун порядочный, испитый до разврата и избавившийся от двух не ветром надувших детей, сватьи, налетевшие на герцогиню будто вороны на утенка, только успевали считать в приданном пуды пшеницы, головы скота и многочисленные сундуки с алмазами, не забывая нахваливать и кротость, и порядочность, и невинность — словом, ехал не иначе как причисленный к лику святых архиерей. Про Ривала будто бы и позабылось, собственная печаль, уже видневшаяся на пороге, колола сердце. Еще несколько течек, и разумом, и телом Кристофер это явно ощущал, и он станет совсем взрослым, запах усилится, он сам перестанет походить на угловатого и долговязого бету, волосы заблестят, лицо засветится изнутри, вся его омежья сущность расцветет и будет требовать беременности от любого подходящего альфы. Подходящий альфа. Каким он должен быть, подумал Кристофер впервые без издевки над самим собой и без мечтательно-сказочного флера, преследовавшего его в любых фантазиях. Его будущий муж не должен руки распускать — натерпелся от братьев тумаков, не любил боли и где-то в глубине своей души даже боялся ее. Будущий муж точно должен быть тем, кем Кристофер мог бы восхититься, похвастаться, — герцогине и герцогу, чтобы сделать приятное, братьям, чтобы насолить, да и самому приятно стараться быть лучше для кого-то. Но тут Кристофер со зла ударил кулаком по грубой коре, вскрикнул и уронил сапоги, хватаясь за рассеченный кулак — кожа была содрана, мелкие ранки налились кровью. А перед глазами все еще стоял Ривал. Кристофер не то взвыл, не то захныкал, прижал ладонь к груди и комочком пристроился у дерева, не понимая и не принимая того буйства эмоций, творившегося с ним с самого приезда брата. Этот незнакомый альфа, звавшийся будущим герцогом Лёвом, известный светскому обществу разве только по куцым сплетням и сухим докладам императору, выглядел, словно ожил из самых потаенных фантазий Кристофера, спустился в ответ на все его молитвы, а на деле оказался, как и все, негодяем и подонком, желающим поскорее сплавить из дома ненужную дырку. Что за напасть! И так отозвался еще о его… А кто ему эта шлюха, зло подумал Кристофер, совершенно не желая разбираться в причинах собственного гнева. Он, вот, ему брат, сводный, но по отцовской линии, по фамилии общей — брат. А это варварское недоразумение, блядь подзаборная, сколько же в ней, проститутке армейской, членов побывало за всю войну? А может, если подарок, то пользовал эту течную кошку только Ривал? Лицо Кристофера пошло пятнами, он заерзал и ощутил то, что ощущал обычно лишь в течки или после продолжительных фантазий у себя в остывшей комнате, — стояк. А перед глазами будто бы земля поплыла, его вело. Не могло же у него встать от одной только мысли, как Ривал брал эту шлюху? А как он ее брал? Не давая поднять головы, втрахивая в подушки и представляя вместо безграмотного варвара кого-то более гладкого и породистого? Или медленно входил, чувствуя, как тугие стенки плотно обхватывают твердый член, наслаждаясь заходящимся в сладких стонах голосом? Кончал ли он когда-нибудь в эту омегу, сцепляясь с ней узлом? Давал ли пить настойки или махал рукой, требуя избавиться от плода? Кристофер инстинктивно сжал собственный член у основания, большим пальцем проводя по головке. Сколько раз он брал варвара? Сколько этот «подарок» греет ему постель? Осознание того, что он делает, обрушилось на него ледяной водой — он излился в ладонь, запачкав штаны и подол рубахи. — Что за чертовщина! — повторил Кристофер, заозирался по сторонам, проверяя не стал ли кто случайным свидетелем его непристойного поведения, и быстро протопал на деревянных ногах обратно к озеру, не решив то ли ему утопиться, то ли все же просто отстирать следы разврата. В голове совсем не было мыслей. Стираясь в остывшей под вечер воде, Кристофер не заметил, как пышные тучи затянули небо и стал накрапывать дождь. Опомнился только тогда, когда горло и глаза начала давить сырая духота. — Твою мать! — ему казалось, что белесые разводы, как не выстирывай он их, не смываются, он в последний раз отчаянно уже ногтем потер ткань. — У-у-у-х! Кристофер засобирался домой, осознавая, что грядет скандал. Герцогиня отхлестает, дай бог, веером, а если возьмется за прутья или за смычок от скрипки — сломает, а бить не перестанет. И запрет. Точно запрет его в комнате на всю неделю, а потом покромсает его вышивку и заставит вышивать заново, никуда от себя не отпуская, забывая даже под час про Регина. Или Ривал ей что-либо наговорит, а она его послушает и женит на графе с топей! Руки Кристофера дрожали, лес во тьме казался отчетливо и преувеличенно реальным — так бывало, когда его охватывала дикая паника, страх за собственное будущее. Он быстро натянул все еще влажные сапоги, выжал рубашку, взъерошил высохшие волосы и побежал, все время спотыкаясь, не видя перед собой дороги, только замечая, как вдалеке светятся огни поместья. Сердце страшно колотилось. Его не волновал уже Ривал и его шлюха, ведь герцогиня в гневе была страшнее самого адского пса, самого яростного варвара-берсерка. Он выбежал на двор, испугав заикающуюся Мэри, несущую мимо него, с тарелками, блюдами, салфетками и хлебами в обеих руках, выше головы, но так, что ни одна тарелка не звенела, ни ложка, ни стакан не шевелились у ней. Она проворно обогнула его, выгнув бедро, остановилась и укоризненно покачала головой, приговаривая: — Попадет вам от герцогини, ой, попадет! — Сильно злая? — с надеждой спросил Кристофер, пытаясь поймать ее сверкающие предвкушением потехи кошачьи глаза. — Готова порвать в лоскуты, — отозвался кто-то из прислуги, он поднял взгляд и столкнулся глазами с дворецким, стоявшим на пороге у дверей в кухню и рукой подзывающим его. — Быстрее, приводите себя в порядок, может, под… — Что может? — раздался голос со второго этажа. — Кристофер! Негодяй! Подлец! Кристофер сощурился: из окна его комнаты на него сурово глядела мать. В ночи ему показалось, что у нее пьяные от тоски глаза. — Стой там или месяц будешь сидеть на воде и хлебе! — пригрозила она веером и тут же исчезла, шелестя тяжелыми занавесками. Он едва не поддался желанию убежать обратно в лес, окунуться в воду и проснуться от сна, осознав, что сегодняшний день, за который он столько дров наломал, всего лишь глупый сон. — О, омега явилась, — из конюшни показался Ричард, крутящий в руке легкий деревянный меч. — Может, вожжой тебя огреть? Мать вся извелась, а ты купался? — он прищурился, принюхиваясь. — Вроде альфой не пахнешь, шлюшонок. — Да не шлюха я! — вскричал Кристофер, делая шаг ему навстречу, готовясь вцепиться в горло и разорвать. — Ричард! — со ступенек спускалась вальяжно герцогиня. — Ты во что одет? Скоро ужин! Уйди с моих глаз, одного мне сегодня достаточно. Ричард хотел возразить, но к тому времени она подошла уже к Кристоферу, дернула его пальцами за подбородок и отвесила смачную пощечину, совершенно не жалея ни сына, ни собственных нежных рук. — Я, значит, здесь извелась. На уши дворню поставила, даже собак приказала приготовить — тело твое в лесу искать, — задыхаясь от гнева говорила она, — а ты, поганец мелкий, решил в озере искупаться? — Альфой от него не пахнет… — вставил Ричард, сам не понимая почему. Мэри с улыбкой притаилась за амбарной дверью, подзывая старших подруг поглазеть, как хозяйка своих сыновей в ежовых рукавицах держит. — Я тебя спрашивала? — взревела герцогиня, дворня тут же исчезла с ее глаз, выпрашивая друг у друга работы. — Уйди, я сказала! Быстрее! А ты… Ты, — она сжала подбородок Кристофера со всей силы, рассматривая налившеюся кровью скулу, бурной ненавистью глядела в глаза его, — знал, что брат твой приехал? Так его уважить захотел? Так показываешь, что брата ценишь? Он, а не ты, будущий глава семьи! Что делать будешь, если я и отец твой умрем завтра от того, что снова не будем знать, где ты, а он станет главой? Думаешь, он тебя по голове погладит? Или он к омегам симпатией дышит? Ты видел, кого он вообще сюда притащил? Такую себе жизнь хочешь? — она дернула его за плечи. — В глаза смотри и отвечай! Кристофер заговорил, с трудом поднимая голос: — Нет, простите меня, мама… Герцогиня подошла вплотную, оглядела сурово его мокрую одежду и прохудившиеся сапоги. — Отец твой не знает, Ричарду и Регину я всыплю, если болтать будут. Ривал же вряд ли сам расскажет. Ты же понимаешь, — зашептала она, наклоняясь к нему, — что он будет меня точить твоей женитьбой? Кристофер только кивнул. — Я обещала. Обещание я сдержу. Но Ривал вернулся с варварских земель. Что он там видел, чего насмотрелся и что пережил — только могу представить. Не зли его и уважай, он не Ричард и не Регин, с ним не помахаешься кулаками, а потом весело попьешь чай. Ты понял? — веер раскрылся перед глазами Кристофера. — Да, понял. — А теперь, — герцогиня брезгливо пальцами поддела пару рюш на его рубашке, — приводи себя в порядок. Ты пахнешь тиной. Мэри! Помоги ему ванну принять. И только когда Кристофер оказался почти у лестницы, ведущей на второй этаж, такой знакомой и скрипучей, он услышал, как мать совершенно невзначай кинула, проходя в столовую, шурша парадными юбками платья: — И ты наказан. Никакого фестиваля. Сердце сжало силками. Фестиваль! Как он мог забыть! И забыл же! Каждый день о нем думал, вертел вопросы цыганке, ворочался по ночам, одолеваемый бестолковыми мыслями, и, на тебе, забыл! — Мама! — Не мамкай! — он не видел ее лица, но чувствовал в отклике улыбку, которая появлялась у нее, когда она придумывала особенные, самые действенные наказания для сыновей. Кристофер вцепился в перила, но Мэри толкнула его в спину, нетерпеливо и с долей девичьего лукавства перед господами: — Пойдемте, у меня еще столько дел! Он, как в тумане, позволил ей себя раздеть, даже не заметив, как она поцокала языком, начиная причитать о его ретивости, разглядывая сбитые о дерево костяшки, позволил усадить себя в горячую воду и натереть уставшие, изнеможенные скитаниями по лесу руки и ноги, даже голову сам не вызвался расчесать — все за него делала приученная к этому делу Мэри. Она же его, словно какую куклу, одела в самый праздничный костюм и, дивясь собственному проворству и аккуратности, налюбоваться не могла на стройные ноги и тонкую талию, с любовью, как к родному ребенку, приласкав ладонью выбившиеся пряди, радостно поглядела в синие глаза. — Нравится? — довольная собой и им спросила Мэри. Кристофер кинул короткий взгляд на себя в зеркало, кивнув и прошептав: — Да. — Ладно, вам, — махнула она легко рукой, рассмеялась, обнажая кривые, но белые зубы, — я сама иду на фестиваль, я принесу чего-нибудь, если скажете, что. — Я хотел, — он отвел глаза, краснея ушами, — к цыганке. — Так хозяйка тоже собралась, — Мэри кивнула самой себе, оглядывая комнату — ничего ли не забыла, не пропустила, везде ли прибралась. — Будете ее слушаться, она вас возьмет. — Не возьмет, — обреченно выдохнул Кристофер, выходя в приоткрытую ей же дверь. Мэри шмыгнула следом. — Молодой герцог приехал, она быстро забудет, чего вы. А влетело поделом — я тоже перепугалась. Господин Ричард тоже искать вас хотел. — Ричард? — понуро переспросил Кристофер, спускаясь по ступенькам. — Да, да, представляете, как он распереживался! Это он такой только на вид, а на деле другим про вас плохого слова не дает сказать. — Колотил бы поменьше. — Щас вот господина Регина женит хозяйка, возьмется за господина Ричарда. Он и присмиреет. — За меня скоро возьмутся… — он поднял полные слез глаза на Мэри, спешащую во двор и нетерпеливо переминающуюся с ноги на ногу. — За вас! — расхохоталась снова она, ее рыжие волосы попрыгали по плечам, когда она замотала головой. — Вас герцогиня при себе оставит на всю жизнь. Вы ей милее всех, вы же омега. Дела, господин, хозяйка высечет… И улыбнувшись, коротко поклонившись, она тут же исчезла во тьме наступившего вечера. До Кристофера донесся ее девичий смех, подхваченный раскатистым басом, и радостный, полный желания визг. Он устало вздохнул, оглядываясь через плечо на украшенную цветами столовую — даже без него в поместье кипела жизнь. Может, действительно, утопиться в озере, коли даже с его пропажей никто не забыл приготовить кабана и наделать плова, излюбленное блюдо Ричарда, подававшееся в исключительных случаях в моменты искренней радости герцога и герцогини. Кристофер глубоко вздохнул и, приоткрыв тяжелую белую дверь, прошмыгнул внутрь, тут же сталкиваясь взглядами с Ривалом у камина. — О, — проговорил он. — Явление омеги народу. Ривал сидел в кресле, расставив ноги и потягивая из стакана неразбавленное вино. Его парадный, по-военному отделанный костюм, весь в орденах и нашивках, старил его на несколько лет, словно вытягивая все жизненные силы — в нем альфа казался уставшим и измотанным, суровым и жестоким. Бриллиантовый крест мерцал желтым в особенно ярких всполохах огня. Ричард, уже совершенно не стеснявшийся, но боязливо поглядывавший на смежную дверь, из которой в любой момент могла вылететь беснующаяся гарпия в виде герцогини, поедал по-восточному, пальцами, плов, но все же смог выдавить подобие ухмылки. — Я… — проговорил Кристофер, отгоняя непрошенные развратные мысли, — я… — Заикаешься? Замерз? — поинтересовался Регин, рассматривая чей-то портрет, вероятно, жениха. Он часто с ним сидел, и Кристофер не мог понять: нравится или выискивает все изъяны во внешности, внимая каждой злой сплетне. — Нет, я был у озера, — проговорил он, садясь на свое излюбленное место, по левую руку от герцогини. — Дрочил? — расхохотался Ричард. Кристофер вновь пошел пятнами аж до шеи. — Не приписывай мне своих привычек! — вскинулся он, выпрямляя спину и мечтая о том, чтобы поскорее спустился отец — тогда можно было все свое внимание уделить еде, а не прикладывать столько усилий, чтобы не смотреть на старшего брата, не пытаться вдохнуть его запах. — Мы можем поговорить о чем-нибудь более увлекательном, чем о дрочке омег? — лениво поинтересовался Ривал. — Брат, — неожиданно Ричард, сидевший от Кристофера чуть поодаль, отложил от себя тарелку, положил локти на стол, — а ты когда на войне был… Ты о чем больше думал? Как бы приказ выполнить или как бы никого не убило? Что важней? Кристофер побледнел, не замечая налившихся кровью, стеклянных глаз Ривала, тут же выпалил: — А ты сам иди на фронт, завоюй хоть треть того, что он, а потом и узнаешь! Без этого ты, идиот, все равно не догадаешься! — Ты как со мной разговариваешь? — Ричард нахмурился, угрожающе привстал. — Тебя мать недостаточно выпорола? Они бы снова подняли пыль, как несколько дней назад, катаясь по столовой, котами сцепившись в клубок, намереваясь друг друга то ли перегрызть, то ли искусать — Ричард все меньше его бил кулаками, довольствовался пощечинами и царапинами. — Грубо сказал, — подал неожиданно голос Ривал, глядя Кристоферу прямо в глаза. — А он… — прошептал одними губами, краем уха слыша тяжелый, знакомый топот отцовских сапог, — а он грубо подумал… Как о таком можно… Ривал только поджал губы. В дверях появился отец в орденах, на стол вынесли огромного, зажаренного кабана, в ладоши радостно захлопала герцогиня и только Кристофер чувствовал лишь гул собственного сердца.