Позови меня с собой

Одна из брачных карт. Таро «Императрица»

Кристофер зажал рукой рот и боялся шевельнуться — угораздило же выйти ночью из покоев после непрерывных мечтаний о еще одной сдобной булке с кремом, пять штук которых он изничтожил за ужином, на мгновение забыв о гипнотизирующих глазах Ривала. Лучше бы весь извелся, чем услышал такое! Из случайно приоткрытой двери до недавнего времени вечно запертой комнаты будущего главы семьи Лёв доносились неприличные хлюпающие звуки и приглушенные стоны. Кристофер дураком не был, чтобы понимать, что там происходило. И если бы там происходило только то, что он себе нафантазировал, булка бы уже была съедена, а интерес потерян. Однако Кристофер успел краем глаза зацепить, как красивое мужское тело, отдаленно напоминающее брата, но все же не принадлежащее ему, вбивалось в лежащую длинноногую постанывающую омегу, чей рот был занят членом Ривала. Кристофер слышал об извращениях, которым подвергают омег некоторые особо патриархальных взглядов альфы, но совершенно не подозревал, что застанет за таким занятием собственного брата. И все же как бы он себя ни убеждал в аморальности увиденного, как бы ни внушал себе, что омеге, будь она хоть трижды шлюхой в рабстве, сие противно от природы, ибо каждой твари, как говорится, сверху даровали только по паре, Руфь лишь сильнее цеплялся за плечи однорукого беты, извивался маленькой задницей, пытаясь развести ноги шире и принять член еще глубже, наслаждался блуждающими по своему телу руками Ривала. А он гладил, щипал розовые соски, ласкал мочки чувствительных ушек, щекотал шею, давил на затылок, заставляя собственный член упираться головкой в горло. — В него могу кончить? — спросил Джон хрипло, единственной рукой давя на живот омеги и с усмешкой наблюдая, как слезы удовольствия текут по бархатным щекам. — Как хочешь, — лениво отозвался Ривал. Синие глаза Кристофера, его по-мальчишески невинная улыбка на любую смешную шутку и предвкушение, отразившееся на угловатом, еще не до конца оформившемся личике, при упоминании булок с кремом — все это смешалось в его голове и после десятого стакана неразбавленного вина Ривал вовсе потерял ощущение реальности. Ему срочно была необходима омега, чтобы искоренить наваждение, а из доступных и более-менее желанных имелся только Руфь. Но запрыгнувшая на него омега не вызвала и толики того возбуждения, которое Ривал подавил в себе, впервые увидев ненавистного бастарда. Подумать только, вчера вечером, засыпая на постоялом дворе с подарочком под боком, он мечтал срубить братцу голову с плеч и холодно встретить отца, разрешившего, признавшего этого выблядка, а теперь мечтал, чтобы Кристофер лег на его кровать и призывно расставил ноги, зовя, отдаваясь с иступленной страстью. В собственных мыслях он даже не заметил, как Руфь кошкой потерся щекой о его бедро, приподнимаясь на четвереньках и лукаво лизнул гладившую его ладонь. Джон лежал рядом, тяжело переводя дыхание. — Приласкай ротиком, — неожиданно бросил друг, шлепнул по упругой омежьей заднице. Ривал усмехнулся, глядя, как нахохлившейся птицей Руфь будто бы нехотя поворачивается и послушно берет член в рот, выпячивая залитую спермой дырку любимому хозяину. — Я думал, ты устал, — проговорил Ривал и надавил большим пальцем по сжатому колечку, на мгновение нахмурившись — ему почудился девственный, едва уловимый омежий запах. — А спустил в него, как и всегда… — Руфь просто сегодня особенно сладкий, — Джон пристроил ладонь на поясе у подарочка, медленно проводя ногтями до лопаток, улыбнулся тому, как тот в благодарность за комплимент заглатывает немаленький член до конца. — Ты злишься из-за брата? Ривал молча взглянул в его глаза, и Джон пояснил: — Из-за вопроса про солдат или приказ. Отпусти. Они выросли в сытости. Им не понять. — Бастард-то понял, — отозвался он глухо и встал с постели, не слыша разочарованный стон Руфи, мечтавший о члене хозяина. Почему-то сегодня трахать уже залитую чьей-то спермой омегу не хотелось, хотя раньше, когда они привычно раскладывали подарочек на двоих, возбуждение волнами накатывало всякий раз при виде друга, бешено втрахивающегося в Руфь. Ривал скрипнул половицами и подошел к столу, высматривая непустой кувшин. — Будешь? — спросил он, глядя через плечо на то, как омега целовался с Джоном. — Ага, — выдохнул друг и мазнул языком по кончику носа Руфи, тот засмеялся и шутливо сморщился, ладошками обхватывая его лицо и зацеловывая глубокий шрам на щеке. — Ха-ха, что с ним? — Перепил, — немного брезгливо пояснил Ривал и протянул стакан. — Бери. — Правда? На, конфетка, держи, пей. — Ему хватит. — Да, ладно, он мне нравится таким, совсем меня не боится, — хохотнул Джон, глядя, как омега залпом опрокидывает в себя терпкое вино. — Иди сюда, детка. Он подмял податливое, растраханное тело под себя и одним толчком вновь полностью заполнил его. Руфь только закатил глаза, поерзал, сам выбирая угол проникновения, и, схватившись за простыни, снова зашелся в сладких стонах. — Ты не станешь? — спросил Джон, немного приподнимая омегу за бедра, выпрямляясь в спине и наблюдая, как его собственная сперма при каждом толчке стекает на смятую простынь. — Нет настроения, а отсос надоел, — устроившись на подушках, Ривал потягивал вино прямо из кувшина. — Зря, — протянул бета с улыбкой. — Смотри, какой горячий. — Он всегда такой. — Не всегда, — Джон любовался своим исчезающим в омеге членом и растягивающимся вслед за ним колечком мышц, когда выходил из молодого тела медленнее. — Да и не каждая омега такая. Твоего брата будто бы на глыбе льда зачали. Нет в нем этого огня… — Не понял, — резко осек Ривал. Друг недоуменно поднял на него глаза, не переставая толкаться в горячее, податливое нутро: — Жениться-то я не планирую на нем. Но ты же не переживаешь за девственность бастарда, — по молчанию он догадался. — Переживаешь все-таки? Ладно, не трону я пальцем его. Мое тебе слово. — Я его как замуж выдам? — все же спросил Ривал, щуря глаза. — Говорят, сейчас могут зашить любую дырку. — Нет. Пока носит фамилию Лёв, я не дам. А если узнаю, что на чьем-то члене прыгает, сам удавлю, ни мать, ни отца не спрошу. — Ты… — выдохнул Джон, особенно глубоко толкаясь в подарочек и наблюдая, как тот снова кончает себе на живот. — Смотри, он уже от простого члена в заднице ловит звезды. Сладкий, дай в тебе побыть немного, а потом пойдем… Ты, Ривал, совсем на его женитьбе помешался. Сам себе омегу не хочешь выбрать? — Мне есть куда спешить? — Так он тоже не оформился. Может, еще пара месяцев, пара течек и будет готов, но ты ему легко кого-нибудь отыщешь, — Джон лениво, медленно двигал бедрами, совершенно не возбуждаясь. — Пацан красивый. Молодой. Как-никак, а для людей — твой брат. Холодный, правда. Холодные, казалось Ривалу, так не смотрят. — Вот ты себе кого вряд ли найдешь так быстро, — Джон выскользнул из тела подарочка, перевернул его на живот и двумя пальцами стал вычищать покрасневшую дырочку от собственной спермы. — А чем я плох? — Нет, не плох, — улыбнулся друг, давая Руфи вылизать свои пальцы. — Ты просто слишком хорош. Я тебя сколько знаю. — И сколько же? — в ответ усмехнулся Ривал. — Достаточно, чтобы сказать, что так и будет. К бастарду очередь выстроится, а ты только в каждой омеге изъян будешь искать. И найдешь же. Пойдем, сладкий? — Джон звонко шлепнул по заднице подарочек, но тот только лениво потянулся. — Здесь оставишь? — Пусть спит, — махнул рукой Ривал, ему сейчас действительно было все равно. — Я пошел. Сладенький, ты сегодня мне больше всего понравился, — Джон облизнул искусанные, припухлые губы омеги, улыбнулся совсем ласково и широким шагом вышел в собственные покои, улавливая в коридоре уже почти растворившийся смутно знакомый запах. Он хотел пошутить про Кристофера, повернулся, но увидев, что Руфь аккуратно устроился на животе у своего хозяина, а тот бездумно гладил его за ушком, только ухмыльнулся и посмеиваясь сам себе, прикрыл тяжелую, смазанную наспех маслом дверь. С непривычки Джон застыл в коридоре, прислушался к людской тишине. За окном яростный дождь приминал травы, молнии наискось вспахивали черные толстые тучи и где-то совсем далеко громыхал гром. Ни лязга мечей, ни боязливого ржания кобыл, ни крепкого матерного слова и пьяного хохота — только порывистый вихрь со свистом проносился по крышам, заставляя набухшие почками ветки деревьев карябать окна и неся за собой горькую соломенную пыль. В каждых покоях, за каждой закрытой дверью кружилась своя, обособленная от остальных горько-сладкая жизнь: Кристофер, дрожа осиновым листом, прятался под одеялом, мечтая никогда не сталкиваться со старшим братом; герцогиня успокаивающе гладила мучившегося зубами герцога; Ривал, томившийся ненастным предчувствием чего-то неотвратимого, глубоко вздыхал; конопатая Мэри под лампадкой хвастаясь рассказывала дворне, каким красивым сегодня выглядел господин-омега. Впервые за долгие годы Джон лег в теплую, чистую постель и крепко уснул без сновидений. И впервые за долгие годы его разбудила миловидная рыжеватая женщина — любимица герцогини, Мэри. — Вас просили поднять, — сообщила она серьезно и обогнула кровать, намереваясь распахнуть тяжелые занавески и ослепить солнечным светом. — Кто? — сонно потер глаза Джон, щурясь. — Молодой герцог. Вы будете на завтрак овсянку или творог? — А мясо есть? — усмехнулся он, глядя на несмышленное дитя — он же не олень, чтобы непонятно чем питаться. — Да. Подать? — Сначала овсянку, потом мясо. Столовая встретила выспавшегося и улыбчивого Джона хмурым Ривалом, настороженным, будто бы забитым Кристофером и поносящей его герцогиней, яростно стучащей веером по столу. Джон коротко улыбнулся другу, припоминая, как сквозь сон услышал знакомые стоны Руфи, которого наверняка разбудили, будоража задницу крепким утренним стояком. — Ах, вот и вы! — воскликнула герцогиня обрадованно, тут же теряя интерес к сыну. — Господин Готт, как спалось? — Прекрасно. Давно так не высыпался. Благодарю. — Приснился жених? Говорят, на новом месте и не такое случается. — Нет, но оно и к лучшему, — отмахнулся Джон, дивясь проворности слуг в этом доме, только он сел за стол, как на него вывалились булки с кремом, мясо, овсянка, чай, вино. — Не хочу пока брака. — Жаль, — герцогиня состроила притворно опечаленное лицо. — Но, надеюсь, вы останетесь у нас до свадьбы Регина. Она совсем скоро. Омега из восточной провинции, настоящая диковинка в наших краях. Регин в восторге. — Или хочет сброситься с обрыва, — почти прошептал Кристофер, как истинный аристократ, аккуратно отпивая из маленькой чашки густой кофе. — Ты простудился вчера в озере? — поинтересовалась холодно мать. — Нет, — тут же мотнул он головой под ухмылку Ривала, но глаза не поднял. — А мне кажется, что простудился. Поэтому сегодня реальность со сном путаешь. Я тебя предупредила: один шаг в сторону, и я действительно лишу тебя фестиваля. — Прошу прощения… — Фестиваль? — решил прервать пытки мальчика Джон. — В который раз слышу про него. — Ох! — с радостью воскликнула герцогиня и подцепила кончиками пальцев очередную булку. — Фестиваль ежегодный. Но все ждут его только из-за цыганки. Говорят, она откуда-то с запада. В прошлом году нагадала смерть одной местной аристократке. А она и померла. А до этого — новых поклонников омеге Дювалей, так у него от них и отбоя не было. Что не гадает, сразу сбывается! — Да вы что? — не сдержал усмешки Джон, но эта темноволосая красивая женщина, на которую так сильно был похож сейчас Ривал в домашней одежде и толстом цветном халате, нисколько не смутилась. — Мой муж тоже не верит. А мы с Кристофером пойдем. Увидите, она вам все про ваше прошлое сама расскажет. Хотите с нами? Мои сыновья, кроме него, — она толкнула локтем притихшего Кристофера, все еще прятавшего глаза, — не любят празднества. Им бы всю жизнь здесь прожить да кутить с дворней. — Это омегам лишь бы павлинами хвост распустить, — жестко вставил Ривал, потягивая с самого утра вино, правда, сильно разбавленное родниковой водой. — Омега поражает своей красотой и воспитанностью, — парировала мать, гладя Кристофера по голове. — Он у меня домашний, но и повеселиться любит. Омегам можно. — То-то же он у тебя воспитанный. Всыпь ему, — проговорил сипло Ривал, тут же представляя исполосованную гладкую, белоснежную задницу. — Он уже получил наказание, — гнула герцогиня. — Какое же? — Он перевышьет тебе подарок. — О, нет, — рассмеялся Ривал, откидываясь на спинку стула. — Мне подарки от этого выблядка не нужны. — Попрошу при мне держать себя в руках, — строго проговорила герцогиня, и альфа в почтении склонил голову, извиняясь. — Пусть подарит мне, — улыбчиво отозвался Джон, с энтузиазмом принимаясь за удивительно вкусную овсянку, видимо, здесь ее готовили исключительно на молоке. — О, вышьешь две картины, — герцогиня потрепала Кристофера по немного припухшей от вчерашней сильной пощечины щеке. — Вот тебе еще одно наказание. — Ты омегу наказываешь вышивкой? С каких пор это для них наказание? — Кристофер не просто вышивает, он всегда при мне. Наказание ему — скука. Хоть не шатается по лесу, будто бродячая кошка. — Ты даже после вчерашнего его защищаешь, он так от рук совсем отбился, — продолжал Ривал. — Что будешь делать, если он мужа опозорит? — Не опозорит. — Как скажешь, — сдался он, вставая изо стола, не глядя на Кристофера, ставшего словно тенью самого себя и недовольно нахмурившуюся мать. — Джон, ты идешь? Друг только виновато улыбнулся герцогине и уже в дверях услышал, как она продолжила распекать омегу наедине. Джону все нравилось в этом доме, он не чувствовал ни стеснения, ни излишнего внимания, граничащего порой с жалостью, — нет, и герцог с герцогиней, и своенравный ледяной Кристофер, и братья Лёв, и Мэри, и все дворовые слуги смотрели на него просто, без особого стеснения, всегда были готовы разговором и делом развлечь. Он помог сопротивляющейся поначалу Мэри с дровами для камина, ведь герцогиня любила тепло по ночам, с Ривалом осмотрел конюшни и ближайшие угодья, попытался Кристоферу ласково поулыбаться, чтобы тот совсем не приуныл за пяльцами, Ричарду дал пару советов в седле, а ночью снова в одиночку взял подарочек во всех позах, на которые хватило его фантазий. Он наслаждался узостью сладкой дырки, заполненной его спермой, трахал почти до рассвета и старался не думать, почему Ривал соглашался и то неохотно только на отсос. Так пролетел еще один день, за ним другой, затем третий, а Руфь продолжал насаживаться лишь на один член. Из размеренного течения времени Джона вывел необычный обед, после которого Кристофер не понуро поплелся к стоявшим рядом пяльцам, а резво ускакал в собственные покои. — Фестиваль! — коротко пояснила на его немой вопрос Мэри и умчалась в свою каморку, видимо, прихорашиваться. Кроме Кристофера и герцогини, все домашние, особенно братья Лёв, отказались посещать сомнительные развлечения простолюдинов, высказав все свое презрение к цыганским гаданиям, пьяным дебошам и пустышкам-драгоценностям, втридорога предлагавшимся зевакам. Джон здраво рассудил, что оставаться с такими ханжами ему неинтересно, поэтому он, наспех одевшись в выходной костюм и прицепив все ордена с помощью Мэри, дабы покрасоваться ими здешним омегам, радостно прыгнул в карету герцогини. Кристофер мгновенно отпрянул от него, вжавшись в угол и вперив глаза в окно. Ледышка и еще одна ханжа. Сам же в течки будет лезть на кого угодно, лишь бы член в заднице почувствовать. Джон только улыбнулся и переключил все внимание на разговорчивую, очень хорошенькую герцогиню, восхищавшуюся его дальновидностью по поводу орденов — от омег на следующей неделе в доме отбоя не будет, все приедут поглядеть на первого имперского кавалера и обязательно с родителями. Когда послышались отголоски залихвацких песен, кажется, она рассказывала про какого-то омегу Дювалей, эта семья всплывала в разговорах чаще остальных, и Джон догадался, что они были соседями и метили к Лёвам в родственники. — Налакались уже, — сурово цокнула головой герцогиня. — Фестиваль, — улыбнулся Джон, помогая ей сойти с кареты. Кристофер руки не подал, спрыгнул сам, болванчиком покрутил головой и, не обращая внимания на приличия, схватил мать за кружево рукавов выходного платья: — Мама! Там! Герцогиня недовольно посмотрела на него, раскрыв веер и преподнеся его вплотную к губам. — Не веди себя, как маленький, — прошептала она. — Иди, займи место. И всем представься. Мэри, за ним. Ни на шаг от него. Отвечаешь головой. Джон даже удивился: ледышка и вечно понурый Кристофер сейчас светился, как фейерверк на рождение принца, и с силой тащил к разукрашенному шатру шутливо упирающуюся Мэри, что-то ей увлеченно рассказывая. Но стоило ему несколько секунд провести с долгожданной цыганкой наедине, как печаль вновь тяжело накрыла его синие глаза. Он, шатаясь, подошел к ожидавшей его у кареты герцогине, она как раз распоряжалась по поводу пары сундуков приобретенной поклажи, и упавшим голосом, уткнувшись в грудь удивленной матери, проговорил: — Мне выпала императрица. Она сказала, что я буду счастлив в браке совсем скоро.