Позови меня с собой

Разрушение привычных устоев жизни – всего того, что было создано в течение длительного времени. Таро «Разрушаемая башня»

Врач, в спешке выписанный из столицы, констатировал — цикл течек у Кристофера налаживается, еще две, таких же ярких, и можно будет вписывать в семейный реестр в качестве незамужней и фертильной омеги. Ричард на это только зло усмехнулся, за что получил от матери веером по пальцам, Регин новости узнал за ужином, интересуясь, где черти носят младшего брата, и покривил рот, а Ривал несколько дней не выходил из собственных покоев и, к неудовольствию герцогини, драл свою омегу. — Мама, — начал заискивающе Ричард, и она одарила его тем взглядом, каким обыкновенно одаривают несмышленых щенков, готовящихся к испражнению на дорогой восточный ковер. — А Кристофера сразу замуж выдадим? — Ага, после тебя, — отозвалась она спокойно, возвращаясь к пасьянсу на кофейном столике. — Мама, я серьезно. — А ты думаешь, я сейчас шучу? Ричард закатил глаза, точь-в-точь как Кристофер, и, дернув зубами крылья острой курицы, снова повернулся в пол-оборота к матери: — Если впишем в реестр, то по закону нельзя дольше пяти лет без уважительной причины омегу держать незамужней. Герцогиня наконец снова подняла на него свои глаза: — Если бы все так в твоей голове откладывалось, я была бы матерью двух прославленных людей, а не одного. Ричард смутился, перехватывая насмешливую улыбку Регина, взбесился: — А ты чего ржешь? Сам скоро будешь окольцован. — Да ты… — Так, — повысила голос герцогиня. — Свои разборки устраивайте вне этой комнаты. Кристофера мы в свой реестр не впишем. — Это потому, что он бастард? — выпалил неожиданно Ричард и встретил только удивленный взгляд матери. — Кто тебе это сказал? — Все говорят… Ривал много раз говорил… — Побольше всех и каждого слушай, — раздраженно проговорила она, откидывая от себя карты и поднимаясь, не забывая своего веера. — Я ложусь спать. К Кристоферу не ходите. Ему еще ваши довольные лица терпеть не хватало. И слово «бастард» чтобы я больше здесь не слышала. Герцогиня, всего лишь на мгновение поколебавшись, зорким глазом мазнув по сыновьям, снова почему-то цокнула языком и, подобрав многочисленные юбки, стремительным шагом вылетела из комнаты. За ней без приказа засеменила Мэри, но они были так долго вместе, что могли понимать друг друга и без слов и взглядов — никто ничего необычного в этом не усмотрел. Даже если бы братья решились на свою голову ослушаться приказа матери и все-таки поднялись донимать Кристофера, а не разошлись бы по своим покоям, каждый в своих мыслях, то увидели бы беспокойно спящую омегу под настойками — типичное зрелище, если она не была выдана замуж или не работала в борделе. Запах девственного тела был практически полностью приглушен, смазка почти не текла по бедрам, в жизнь Кристофера не врывалась яркими всполохами страсть, она тлела, словно позабытые кухарками угли, в его снах. Ему виделся калейдоскоп сновидений, обжигающих, запретных и таких невероятно-реалистичных: вот Ривал берет его на траве, зацеловывая шею, он медленно входит в него, шепчет что-то на ухо, приподнимает бедра, его руки ласкают лицо, полуприкрытые от наслаждения глаза, впалый живот; вот Ривал лезет на него здесь, на кровати, зажимает ладонью рот и врывается жестоко, не заботясь ни о чем, оставляя синяки; вот Ривал наклоняет его на стол, надавливая на поясницу, и старается аккуратно продолжать втрахиваться в него, но не может сдержаться и ставит метку. Метка! Кристофер распахнул глаза и тут же сощурился, яркое солнечное утро пробивалось сквозь плотные занавески, играло с граненными стаканами у трюмо, проходилось по хрустальной люстре и убегало под массивную дубовую кровать. В лучах света были видны частицы пыли, зеркала — завешаны белыми тряпками. Не различая, где сон, а где реальность, Кристофер дрожащими от волнения руками потрогал собственную шею, не сдержав облегченного вздоха. Это просто сон. Метки брата у него нет. «Сладкий кошмар,» — подумал Кристофер, ногами спинывая с себя одеяло и поудобнее устраиваясь на подушках. Волны то промозглого холода, то духоты накатывали на него совершенно неожиданно, не давая выспаться и переждать течку в спокойствии. Хотелось завыть от беспомощности и расхохотаться от своей глупости, на которую пошел тогда, в лесу. Хорошо Ривал остановился, совладал с животными инстинктами, но как он только смог устоять? На войне что ли притупилось? Или запах не понравился? Или вкус не тот? Кристофер лизнул внутренний сгиб локтя, все же ничего не почувствовал, может, из-за того, что был под настойками, и разочарованно вздохнул, поворачиваясь на бок. Он здесь страдает, а Ривал наверняка вовсю развлекается со своей омегой. Кристофер зарылся носом в подушку. Ничего, если верить цыганке, то он обязательно будет счастлив в браке. — Господин, — в дверь постучались, и он узнал по голосу Мэри. — Все в порядке? — Да! — ответил Кристофер охрипшим голосом, прокашлялся и добавил, все еще обнимая подушку. — Я почти сплю. — Не буду мешать. Он снова вздохнул, отворачиваясь. Желание увидеть Ривала становилось нестерпимым, затягиваясь в тугой узел внизу живота, несмотря ни на какие настойки. Ривал его покорил с первого взгляда своих зеленых уставших глаз — обычно так на него смотрел отец, когда редко, пожалуй, слишком редко для человека, по слухам, так сильно любившего его мать, невзначай рассказывал о ней что-либо. Он щурился, оценивал, похотливо мазал взглядом по его лицу, рукам, шее и даже если бы взял тогда в лесу, Кристофер никогда бы про него не сказал, что он «уломал». Неправда, он сам бы пошел на это, все осознавал, как осознавал сейчас, лежа в постели, и ни на что бы глаз не закрывал. Сколько он знал историй, от герцога, от герцогини, даже от Регина, когда тот однажды ночью пригласил его попробовать впервые жженку, про таких слишком добрых, как говорили в округе, омег к альфам. Их не метили, пользовали, выкидывали на улицу, но иногда оставляли при себе, особенно красивых и родовитых. Кристофер, например, знал, что у маркиза Дюваля имелся младший брат, которого, по слухам, он не то стерилизовал, не то самолично пару раз ударил ножом в живот, чтобы не родил, а после пользовал на протяжении многих лет, сослав бедняжку в летнюю усадьбу и наведываясь исправно на неделю каждый месяц. И никто же не умер! Ну, кроме омеги. И то его укусила змея, когда он прогуливался по саду. Если бы тогда все случилось, брат бы его не выставил за порог, не смог бы выгодно продать замуж, а поэтому оставил бы возле себя. Может быть, никогда бы и не прикоснулся больше, а он бы жил и жил, наслаждаясь таким долгожданным спокойствием, без страха за собственное неизвестное будущее… — Люблю ли я его, не знаю, но тянет меня точно, — прошептал сам себе Кристофер. И была в его словах такая тоска и усталость и такое вдруг вспыхнувшее желание, — ни о чем не думая, обо всем позабыв, открыть двери покоев Ривала и поставить жизнь ребром и сгореть, если придется, хоть за одни сутки, да с треском, а не с копотью, — что он дернулся от собственных слов. Приподнялся на кровати, протер глаза. Он бы никогда не назвал это любовью, но его манила его красота, его статность, его положение. Словно расчетливая проститутка-омега, знающая себе цену, Кристофер думал: завидный альфа, от которого возможны… Его захлестнула волна стыда. Он еще и о детях вспомнил! Уткнувшись в подушку лицом, Кристофер накрылся одеялом с головой. Он был воспитан и подготовлен к жизни в качестве омеги, да, был немного своеволен и драчлив из-за собственных братьев, но в нем все равно, в силу достаточно мягкого характера, который он боялся показывать и всячески закалял, теплилась по-омежьему глупая мысль о возможном браке по любви, детях и сильном плече рядом. Но как он посмотрит в глаза герцогине после того, как разделит постель со старшим братом? Она хоть и была либеральных взглядов, даром, что северянка, но соитие между родственниками никогда бы не приняла, в особенности в своей семье. Кристофер закрыл глаза, и герцогиня, словно живая, возникла перед ним в одном из своих самых праздничных платьев, расшитых серебром и золотом, смотрела укоризненно и что-то даже шептала, а потом — раз! — и превратилась в Ривала. Они все же были слишком похожи. — Что за чертовщина! — воскликнул Кристофер, переворачиваясь на другой бок и сразу же не то теряя сознание, не то засыпая под мерный ход старинных часов, стоявших в самом дальнем углу. Ему снова снился Ривал, но это был кошмар. Кошмар, в котором он проигрывал Руфи, варварской подстилке. Он не знал, как звучит голос омеги, кроме тех стонов, доносившихся из-за чаще всего запертых изнутри покоев, — герцогиня четко обозначила место шлюхи и запретила своим сыновьям, кроме старшего, общение с ним под страхом плети. Кристофер, прекрасно понимавший тонкие грани ее наказов за долгие годы, выучивший, какой можно назвать абсолютным, а какой можно и нарушить, внял матери и с Руфью, по неизвестной причине неосознанно тянувшемуся к нему, никогда не заговаривал. Да и о чем можно было бы беседовать с варваром, вчера крещенным? О крепости члена Ривала? Или о том, каково это — чувствовать в себе сразу два? А во сне Руфь был только с братом. Его ублажал, целовал, на его ласки выстеливался на постели течной кошкой, выгибаясь в пояснице, подмахивал упругой маленькой задницей и стонал, стонал, стонал, стонал… Кристофер дернулся всем телом, невольно просыпаясь, медленно повернул голову к двери и прислушался, боясь услышать то, чего не хотел, но в поместье стояла привычная утренняя тишина, и вскоре он вновь закрыл уставшие глаза. Наверное, ему просто повезло — Ривал как раз откинул от себя подарочек и, запустив пальцы в свои волосы, сидел на краю кровати не в силах совладать с бушующей страстью в груди. Ему казалось, что он видит перед собой только брата-бастарда, снежное покрывало и мертвых лошадей, образы, которые приходили ему только в моменты иступленного отчаяния. Он вылил в себя очередной кувшин вина, вытер рукавом малиновые губы и посмотрел на Руфь, тихо поскуливающего на подушках не то от боли, не то от неуемной страсти. Для себя Ривал уже решил его дальнейшую судьбу. Немеченная омега должна была быть подле кого-нибудь, если не хотела закончить жизнь в борделе. Хоть на подкорке сознания он считал Руфь не кем иным, как шлюхой, подарочком, пусть и очень миловидным и даже в какой-то степени любимым, ему продажной жизни все же не желал, поэтому хотел поговорить с Джоном. Авось, заберет. Если не заберет, придется искать того, кто польстится на варвара. Ривал скривился. Уж лучше Джон. А ему самому необходимо жениться. Срочно. Ощущая, как невольно начинает вспоминать Кристофера, Ривал схватился за горевшую грудь и снова вылил в себя вино. Сердце бешено колотилось. Он закрыл глаза, вспомнил, как догнал его в лесу. Что на него нашло? Не обращал бы внимания, мало ли, Кристофер, в этой глуши запертый, просто никогда альф себе под стать не видел, шарахался только от какого-то не то графа, не то герцога с топей и мечтал о недосягаемом. А кто же больше недосягаемый, чем сам Ривал, сводный брат, герой войны с бриллиантовым крестом на шее. С тихим рыком Ривал откинулся на постель, упав на спину и закрыв лицо руками. Мать воспротивится замужеству Кристофера, даже козырей против нее не было — течки нерегулярные, тело нескладное, обучение не закончено. А вот будущий единоправный герцог Лёв нуждался в женихе, как никто иной. Где это видано, чтобы третий брат с минуты на минуту дожидался прибытия диковинки с восточных провинций, а он, Ривал, сидел холостой. — Друг, — постучались в покои, и он вскочил на постели, фокусируя взгляд. — Живой? — Живой. — А я не про тебя, — в дверях показалась голова Джона. — Я про Руфь. — Омега для этого и создана, — насмешливо отозвался Ривал, глядя, как тот нелепо поправляет небрежно надетую рубашку и подходит ближе, щуря свои веселые пьяные глаза. — Без меня пил? — Создана, может, и вправду создана, но это уже неделю продолжается. Сладкий, ты там жив? — Джон присел рядом, провел холодной ладонью по длинным ногам Руфи, а тот только жалобно всхлипнул. — Довел все же. Да. Пил я без тебя. Один раз с Ричардом. Братья у тебя к выпивке неприученные, сразу свалился. Бастард твой из комнаты не выходит, его чем-то поят и рыбные супы приносят, меня аж наизнанку выворачивает, а кишки конские ел… Я слышал, что его в семейный реестр не внесут, правда? Мне казалось, что твоя мать… к нему… как бы сказать, благосклонна. — Не внесут? — удивился Ривал, ему всегда казалось, что по этому поводу он обязательно развяжет скандал с отцом и матерью, которые непременно захотят видеть Кристофера в качестве официального омеги Лёвов. — Нет, Регин шепнул. — Это странно, — нахмурился он. — Я думал, придется его оттуда вычеркивать после их смерти… — Сведения, конечно, ненадежные, но все удивлены. Даже Ричард. Ривал встал с кровати, по-военному ловко натянул штаны, накинул сверху рубашку и любимую потертую куртку. — Мать здесь? — спросил он, не поворачиваясь к Джону у дверей. — Спит еще. Я первый с прислугой встаю. — Пригляди, — коротко кивнул Ривал на Руфь и вышел, не замечая довольной улыбки друга. Ноги его сами несли к покоям Кристофера. Он распахнул дверь, тенью скользнул в комнату и втянул носом запах — ничего. Ривал взглянул на него из-под свинцово отяжелевших век, подошел ближе, рассматривая внимательнее, будто бы боясь, что Кристофер сейчас откинет одеяло и снова набросится на него. Но боялся ли он себя, что не совладает теперь со своей натурой, или боялся его, младшего брата, что может настоять, — Ривал не мог признаться. — Гадюка, — прохрипел он. — Гадюка, вставай. С силой толкнул его в острое, исхудавшее за эти дни плечо. — Ривал? — сонно проговорил Кристофер, отрывая заспанное, опухшее лицо от подушки. На мгновение лицо его озарилось радостью, но тут он повертел головой и понял — не сон. Страх и паника овладели им, и Кристофер дернулся на другую сторону огромной постели. — Ты знаешь, что тебя не запишут в реестр? — Что? — спросил он полушепотом, ничего не понимая. — Ты не будешь омегой дома Лёв. Кристофер моргнул, кутаясь в одеяло. — Ничего не… — Это значит, что тебя запишут под другим именем. Ты знал? — Ривал смотрел прямо, будто бы действительно хотел узнать именно это, но Кристофер посмотрел в глаза и понял: нет, спрашивает о том, что он будет теперь делать, ведь омега без реестра дольше года без мужа жить не может. — Я не знал. Герцогиня же обещала его насильно замуж не выдавать! Но если не впишет в семью Лёв, то у него будет всего лишь год, а что за год сделаешь — за год и собаку на охоту не натаскаешь. — Хорошо. Значит, избавимся от тебя быстрее. Кристофер только взгляд отвел. — Слышишь меня? Если не убедишь мать тебя вписать, то правда за первого попавшегося выйдешь. — Как я ее смогу убедить? — прошипел неожиданно Кристофер. — Ты сам и убеждай! — Я? — хохотнул неверяще Ривал. — Ты! — нахмурился он. — Что? Думаешь, я тупой? Не вижу, как ты на меня смотришь? Думаешь, что бросишь и забудешь? — Много же ты о себе возомнил, выблядок, — усмехнулся Ривал, складывая руки на груди. — Думаешь, если мне твоя тугая задница по вкусу, то ты мне что…? А? Ну-ка, расскажи, что ты там себе навыдумывал? Запомни: я брошу, а кто-нибудь поднимет. Мать уговаривать сам будешь, я палец о палец ради тебя, змееныш, не ударю. И еще раз со мной этот разговор заведешь — придушу.