Позови меня с собой

Мощная, яркая эмоциональность. Открытое проявление чувств. Таро «Сила»

Никогда у Кристофера не было столько желаний. Первое — утопиться. Второе — вскрыть вены в ванной или корыте, чтобы родным не пришлось видеть его вздувшееся тело, а прислуге не приказывали отдраивать кровь с пола. Третье, но, пожалуй, самое яркое, — убить Ривала. У него даже течки не было, он же ему сказал уходить, даже помнил, как махнул рукой на дверь и сам пытался снять с себя сапоги, чтобы забыться пьяным, глубоким сном, но он остался, а с утра его разбудила недовольная бессонной ночью Мэри и как-то странно посмотрела, словно все знала. Но откуда ей было знать — она провела положенные на отдых часы за украшением стола, подготовкой гостиной, обучением дворни восточному этикету, раздавала последние указания по блюдам и пробовала плов, с одобрением кивая кухаркам. Все-то Мэри умела, везде поспевала, обо всем знала и пользовалась безграничным доверием герцогини, поэтому мать осталась довольной, с раннего утра пройдясь по всем своим приказаниям и обнаружив, что все исполнено с точностью. — Ты какой-то странный, — проговорила герцогиня, причесывая его перед своим трюмо в хозяйской спальне. Она была женщиной, а значит не могла обладать столь же тонким нюхом, как альфы и омеги. Но Ривал все равно ночью вылил в него настойку, скрывающую уже недевственный запах. Для Кристофера, еще не вошедшего окончательно в период фертильности, полное отсутствие аромата не было странным, но что же с ним будет, когда все вскроется… От герцогини невозможно прятаться вечно. И будущий муж, если все же повезет выйти замуж, прибьет вожжой, когда узнает, что его обманули. — Вчера пили, — прошептал Кристофер еле слышно, не смея взглянуть в глаза. — Знаю, — она отложила расческу, обняла за костлявые плечи и поцеловала в висок, Кристофер еле сдержался, чтобы не подпрыгнуть. — Подружись, хорошо? Ты не будешь с ним часто видеться, но и вражды не потерплю. Обещаешь? — Мама… — позвал он жалобно, смотря на их отражение в зеркале, — ты запишешь меня в реестр? Герцогиня переменилась в лице, расцепила руки у него на груди и серьезно проговорила: — У нас будет длинный разговор после свадьбы Регина. Я обещаю тебе, что все будет хорошо. Ты веришь? — Верю, — ничего другого ему не оставалось. Ему было стыдно. Он предал ее, женщину, которая заботилась о нем всю жизнь, не смела давать в обиду и почти никогда не выделяла среди сыновей! Он предал горячо любимого отца! Что ему оставалось? Повеситься на ближайшем суку или добровольно уйти в монастырь или бордель. Когда герцогиня поцеловала его в макушку и отправила из своих покоев встречать уже подъезжающих сватов с женихом, Кристофер чуть не расплакался и не кинулся ей в ноги, вымаливая прощение. Но силы духа не хватило, не хотелось видеть в ее глазах презрение и ненависть. Никогда Кристофер себя трусом не считал, а тут как получилось — трус и подлец! Он же просил остановиться! Ненависть к себе была такой же яркой, как и ненависть к Ривалу. Кристофер чуть не запнулся на последней ступеньке — его еле успел схватить за плечо Ричард. — Ноги после жженки не держат, пьянь? — спросил он, совсем по-доброму усмехаясь, и тут же удивленно крякнул. — Ты чем надушился, что запаха нет? — Отстань! — побледнел Кристофер, отшатнувшись от него. — Напоили, вот и не пахну! — Бешеный какой, — проговорил Ричард весело. — Пошли, шлюха моя любим… Ричард даже не понял, что произошло, только запоздало понял, что крепкий кулак летит ему в лицо. Кристофера еле оттащили: он порвал брату воротник куртки, расквасил нос до крови и разбил губу, не говоря уже про заплывший с лопнувшими сосудами глаз. Ричард удивленно и испуганно озирался на него, прикладывая ледяную тряпку к переносице, наблюдая, как герцогиня отвешивает ему пощечину — рукой, не веером. Его тут же отправили наверх и заперли в комнате под ответственность Мэри, где он, рыдая не от боли, а по своей искалеченной судьбе, провел весь день, слушая пляски и песни дворни, а также смех нескольких незнакомых голосов. Опухший и икающий, Кристофер сполз с кровати, испуганно отшатнулся от собственного отражения в зеркале, и схватился за графин с водой. Осушил его несколькими глотками, схватился за вспыхнувшие огнем живот и грудь и решил вновь предаться рыданиям. Он как раз размазывал крупные слезы по распухшей щеке, когда в двери стал поворачиваться ключ. На пороге стояла Мэри. — Ужас, что вы натворили. Господин Ричард выглядит ужасно, — сказала она строго, ставя на стол тарелку с пловом. — Что на вас нашло… — Он… он… — всхлипнул Кристофер, пряча от нее лицо в подушках, — назвал меня шлюхой. — Не в первый же раз, — заметила Мэри, от чего он зарыдал протяжнее. — Прекратите истерику. Это все из-за течки, наверняка. Ждите здесь и не смейте сбегать, пока герцогиня не придет. — А она придет? — робко спросил он, не поворачивая головы. — Конечно, несколько минут назад она обещала оттаскать вас за волосы и велела принести плов. Съешьте, иначе приказано забрать и морить голодом неделю. Кристофер обреченно поднялся на локтях, и Мэри, заметив, как у него опухло лицо, покачала головой. — Я ушла. Ешьте, — она громко хлопнула дверью, и он снова услышал звук поворачивающего ключа. Плов оказался остывшим и жирным, именно таким, как любил его Ричард, поэтому Кристофер, чувствующий вину за несправедливые тумаки брату, который наверняка ничего плохого не имел в виду, а по привычке шутил, разрыдался с новой силой, сам себе удивляясь, откуда у него силы на такой истеричный вой. Сдобрив ужин солеными слезами, Кристофер вытер рукавом губы и снова залез под одеяло. Ему хотелось броситься в ноги Ричарда, вымаливая прощение, и вздернуть Ривала за сотворенное надругательство. Он ударил брата, хотя тот ни в чем не был виноват! Опозорился перед будущим мужем Регина! Что о нем подумают! Что подумают о герцогине! Кристофер шмыгнул носом и попытался спокойно вздохнуть. Утро ему казалось мудренее вечера, и он провалился в болезненный сон, проснувшись лишь от настойчивых рук, гладивших его под парадной рубашкой. — Ривал! — выдохнул он разочарованно, смотря в сверкающие в темноте зеленым кошачьи глаза. — Перестань… Кристофер захныкал, попробовал оттолкнуть его рукой, но сил не хватило даже дотянуться до груди, и Ривал с легкостью подмял обессилевшее тело под себя, продолжая выцеловывать тонкую шею. — Чего уже сейчас стесняться… — прошептал он, проведя языком по бархатной щеке. Злиться на чистейшую правду не было смысла, поэтому Кристофер только крепко зажмурился и постарался отвернуться, чтобы не видеть ухмылку в глазах старшего брата. — Я не хочу, — проговорил Кристофер сквозь слезы, выворачивая кисти. — Не хочу… — Захочешь, — упрямо отрезал Ривал. — Что я скажу герцогине… Она же меня убьет… — Мне-то что. Это ты омега, — Ривал всмотрелся в его бледное лицо, осторожно убрал прядь светлых волос со лба, — тебе и бояться. — Я не прос…! — зло, почти плача выкрикнул Кристофер, но тут ему зажали рот ладонью. — Не ори, — прорычал Ривал. Кристофер только захныкал сильнее и снова попытался отползти, чувствуя, как с него стягивают штаны. — Да что ты вертишься… Ривал часто шел на сделки с совестью: в одних боях хотел сделать так, чтобы убило меньше народу, но неизменно считал трупы с бесстрастным выражением лица, в других — кидал конницу в гущу сражения, не заботясь о потерях, зная, что по-другому не выжить и не выиграть. Он называл варваров дикарями, кривился с их обычаев, но подарочек, девственную вкуснопахнущую омегу, принял совершенно не колеблясь. Он терпеть не мог сводного брата и где-то в глубине своей души не простил отца, не понял мать, а сейчас готов был вбиваться в него днями напролет, лишь бы только слушать сладкие стоны под собой. В конце концов, он же омега, а уже потом все остальное: бастард, юный мальчишка, человек. Когда Ривал одним толчком оказался внутри него и замер, наслаждаясь более тесным по сравнению с Руфью телом, то поймал себя на мысли, что хочет и медленно трахать его, желательно бесконечно долго, практически не выходя из узкой задницы, и вбиваться до звона в ушах. Но тут Кристофер сам вильнул бедрами, насаживаясь глубже, и всхлипнул разочарованно, наверное, ненавидя себя самого за слабость. — Так-то лучше. То, про что Ривал думал как о чем-то незначительном и скоротечном, продолжалось на протяжении месяца. Кристофер плохо запомнил эти дни и не мог признаться себе, что наслаждался подаренным удовольствием. Каждую ночь он был в постоянном положении с разведенными ногами и сбился со счета, когда решил для себя понять, сколько раз его брали. Его больше не интересовал лес, кукурузные поля и фехтование. Стараясь спрятаться ото всех, в особенности от жениха Регина и герцогини, Кристофер проводил все свое свободное время за пяльцами или в собственных покоях, не понимая, что весь его мир сузился до оргазмов, ласк, шепота на ухо и ощущения члена внутри тела. Его учили принимать узел, пить настойки, сосать и подмахивать, и он почти не сопротивлялся этому. Тем временем остальная жизнь в поместье била ключом. Руфь был подарен Джону, и Ривал предпочел не заметить ни самодовольной улыбки друга, ни по-хозяйски лежащую руку на бедре омеги, ни выступивших слез подарочка, ни его бледного с зеленым отливом лица. Они крепко поцеловались в губы, словно расставались на долгие годы, и, сжимая в друг друга в объятиях, думали каждый о своем: Джон размышлял, почему за две прошедшие недели будущий единоличный герцог Лёв выглядел словно загнанный рысак, Ривал же прикидывал, сколько займет путь до владений друга — он хотел лично пригласить его на свадьбу. Претендентов он уже почти отобрал. Герцогиня готовилась к торжеству, выписывала портных из столицы и пропадала на пару с Мэри в городе, мотая состояние на свадьбу сына: то фарфоровые тарелки, то вино с западных виноградников, то она мебелировала усадьбу, в которую уже решила сослать молодоженов, то вспоминала про Кристофера и, несмотря на свое решение не вписывать в реестр, готовила ему приданое. Она была так занята делами, что даже не заметила, что Регин уже вовсю развлекался со своим женихом и лишал его девственности на протяжении всей последней недели. От метки его удерживал, пожалуй, только почти суеверный страх перед матерью. Первым осознанным воспоминанием для Кристофера стал вкрадчивый вопрос герцогини: — Ты похудел? Кристофер мотнул головой, хотел что-то полушепотом ответить, как вмешался Ричард: — Совесть грызет. — Помолчи, — закатил глаза Регин. — А ты его с каких пор защищаешь? — С таких, что наверняка сказал ему что, а он молчит как варвар на допросе. Я говорил тебе научиться держать язык за зубами. — Будете ссориться, — чашка звякнула по блюдцу, и герцогиня вцепилась в веер, — все отправитесь по своим покоям. Можно хотя бы в обед мне немного тишины? Стыд заполнил каждое мгновение существования Кристофера: он страшился связи с Ривалом, хотя и пытался оправдать себя тем, что вокруг него то и дело вспыхивали похожие скандалы, ставшие теперь обыденностью, он стеснялся, что его красивое тело тоскует по альфе, когда ночи хватало лишь на одну сцепку, он ненавидел сущность омеги за то, что испытывал удовольствие ночь за ночью. Ему трудно было назвать любовью то чувство, что росло в нем, но и игнорировать влечение смысла не имело. Было ли это обычным наслаждением тела, он не знал. Кристофер, тяжело вздохнув, посмотрел на себя в зеркало, немного оттянул ворот рубашки и погладил подушечками пальцев свежий синяк на плече, даже не повернувшись на звук знакомых шагов в покоях. Крепкие горячие руки обвили его талию, легко пощекотали живот. Кристофер дернулся, но Ривал поцеловал его в шею, прижав теснее. — Ешь больше. Кости впиваются, — и добавил ухмыляясь. — Трахать неудобно. — А тебе нравится? — неожиданно спросил Кристофер, кладя свою узкую бледную руку поверх его ладоней. — Что? — Трахать меня. Ривал резко крутанул его за плечи, вцепился взглядом и попытался что-то отыскать в лице, но не нашел. — Нравится, — ответил он честно. — Лучше, чем Руфь? — Лучше. — Почему? — Кристофер дернулся, когда ощутил в себе сразу два пальца, но в глаза смотреть не перестал. — Потому что нравишься больше, чем Руфь. — И что ты будешь делать? — спросил Кристофер, цепляясь за его руки. — Ты про что? — Как про что? Регин женится через неделю… За меня возьмутся. — И что? Кристофер злобно рванул воротник рубашки, освобождаясь из объятий. — Это твое? Не я понаставил… — Виноватого ищешь? — спросил он, прищуриваясь. Спокойный голос обжег Кристофера хуже пощечины. — А ты не виноват? — Сучка не захочет — кобель не вскочит. Кристофер дернулся назад, цепляясь за трюмо побелевшими пальцами и стараясь не заплакать прямо сейчас, чтобы не дать нового повода приблизиться. — Уходи, — севшим голосом проговорил он. — Если уйду сейчас, то останешься один. — Я один уже давно. — Что на тебя нашло? — придушенно спросил Ривал. — Как ты думаешь, к чему это приведет? Кристофер уловил сухой и тревожный блеск в его глазах, заметил, как он облизнул пересохшие губы: — Ты станешь моим любовником, когда я женюсь. А пока останемся, как ес… — Как братья Дювали? — Им было хорошо. — Никто у омеги не спрашивал, каково ему, поэтому не могу согласиться… — Ты сегодня много говоришь, — Ривал начинал злиться. — Уходи, — повторил упрямо Кристофер, снова делая шаг назад. — Уходи. — Если уйду… — Уходи. Я все решу сам. Кристофер закрыл глаза и последнее, что он услышал за этот день, прежде чем потерял сознание, был резкий хлопок дверью.