Позови меня с собой

Эмоциональное пробуждение к новой жизни. Освобождение от депрессии, от унылого оцепенения и тоски. Таро «Высший Суд»

— Хозяйка, — рябая голова Мэри вспыхнула ярким пятном в полумраке гостиной, где герцогиня сидела за ранним утренним кофе, — снова отказ. — Отказ, — эхом повторила она и жестом указала на стул возле себя. Мэри послушно присела. — Что требуют? — спросила герцогиня коротко, теряя весь аппетит и оставляя булку с кремом на фарфоровом блюдце. — Вашего присутствия и печати герцога Ревана Лёва. — Ты сказала, что я вздерну всех на плахе, если моя нога переступит их порог? — Дословно передала, — кивнула Мэри уверенно. — Что же… Захвати печать, сургуч и прихвати Эрика. Ему ничего не объясняй. — Эрика… — начала неуверенно Мэри. — Конюха, — проговорила герцогиня, делая глоток кислого кофе. — Коли слова не доходят, нам необходимо будет влить им печать в глотки. Эрик будет держать. — Может… архиепископу… Поняла, — сразу же опустила глаза в пол Мэри. — Будет все исполнено. Запрягать карету? — Нет, едем верхом. Приготовь мой костюм. Выдвигаемся сейчас же. — Госпожа… А как же сегодняшняя дегустация? — Справится сам, — отмахнулась герцогиня, как от чего-то незначительного. — Если он научился пихать член моего сына себе в рот, значит, научится и торты пробовать. Мэри скривилась в улыбке — хозяйка часто переходила на варварский говор с северным акцентом, когда злилась или слишком сильно тревожилась. — Как бы до свадьбы ребенка не появилось… — Четыре дня осталось, Мэри, я тебя прошу. Хоть двойней пусть залетит, — герцогиня встала, аккуратно пригладила выбившиеся пряди из прически. — Готовь костюм, я сказала. Мы не вернемся до завтрашнего утра. Заглянув в столовую и раздав распоряжение на обед и ужин, она решила проведать сыновей: отворила дверь в покои Ривала, увидела его по обыкновению спящим, и фыркнула сама себе, затем прошла к Кристоферу и застала его за пяльцами, совершенно погруженного в себя и даже не услышавшего скрип половиц. Герцогиня глубоко вздохнула, ей вдруг вспомнилось, как она клала детские его пальцы на клавиши фортепьяно в гостиной и старалась наигрывать песенку; как потом подолгу играла сама, забыв о нем, а он слушал, присмирев у ней на коленях, как потом она вела его в кукурузные поля и в лес, показывая заброшенный колодец, вылавливая веткой кувшинки из озера. — Кристофер, — негромко позвала она, сжимая в руках ручку двери. Он вздрогнул и повернулся, пальцы его мелко задрожали. — Мама? — Ты помнишь о нашем разговоре? — спросила она. — О реестре? — упавшим голосом уточнил Кристофер. — Да. — Помню. — Он состоится, как я и обещала, после свадьбы Регина. Я хочу, чтобы ты знал, — герцогиня вздохнула, высокая ее грудь тяжело поднялась, и Кристофер с удивлением заметил, что она волнуется даже пуще него самого. — Что бы ни случилось, я тебя никогда не брошу. — Почему? — вылетело прежде, чем он осознал. — Потому что, — она улыбнулась своей простой улыбкой, которую обычно пускала в ход, когда хотела оборвать неудобный разговор, и кивнула, прощаясь. — Отдыхай. Я отъеду по делам. Кристофер только кивнул и постарался снова не разреветься, уже во второй раз за сегодняшний день, но стоило Ривалу вечером встретиться с ним взглядом, а после зажать в потемках коридора, коленом раздвигая подкашивающиеся ноги, сжимая до синяков упругую задницу и будто бы собираясь вгрызться в шею, как слезы сами потекли по щекам. — Чего ревешь? — почти ласково спросил он, забираясь ладонями под рубашку, в штаны, исследуя тугое колечко мышц и оттягивая розовый сосок. — Мне жизни не будет, а тебе… тебе… — А мы ничего не скажем. Кристофер нахмурился сквозь слезы, переворачиваясь на живот в собственных покоях и чувствуя, как уже три пальца растягивают его. — Я замуж хочу. — Не получится, — спокойно ответил Ривал, целуя его в лопатки. — Будешь подо мной. — Не хочу! — взвился Кристофер, дернулся в сторону, но был остановлен рукой, вцепившейся в шею. — Я не спрашиваю. И тут Кристофера охватила бессознательная ярость, он ногтями полоснул по руке, удерживающей его лицо в подушках, перевернулся, и тут Ривал впервые встретился с его почерневшим от злобы взглядом, а после в мгновение ощутил, как его крепко ударили в висок. — Что ты… — он не успел опомниться, как Кристофер навалился на него всем своим исхудавшим, бледным телом и сжал пальцами мощную шею. — Гадина! — прорычал Ривал, выпрямился, встав на одно колено, понял. — Убить хочешь? Он легко отнял его руки от собственной шеи, вывернул кисти, кажется, ломая левую, подхватил за поясницу, кинул не на кровать — на холодный пол. — Хочешь грубо? Будет грубо! — Не хочу так! — прокряхтел Кристофер, чувствуя, как Ривал одним толчком оказывается внутри него. — Расслабься, шлюха! — он несильно ударил по щеке бастарда, надавил на грудь ладонью, чтобы не сопротивлялся и не отползал, и сразу взял бешеный темп, стараясь войти глубже. — Я не шлюха! — привычно вскинулся Кристофер, царапая чужие плечи в иступленной ярости. — Перестань! — Не беси меня. Что же тебе не нравится? — усмехнулся Ривал, закатывая глаза от того, как приятно было в узкой заднице. — Тебя трахают, тебя любят, у тебя крыша над головой… — Я же… не животное какое… — еле слышно прошептал Кристофер, отворачиваясь, руками размазывая слезы по щекам. — Да, не животное. Просто омега. Все закончилось, как и всегда, узлом, сцепкой и многочисленным оргазмами. Продолжая терзать так сильно понравившееся тело до рассвета, Ривал даже не сразу заметил, что Кристофер потерял сознание и, безвольно раскинув руки, затих под ним. В последний раз спустив в него, но не дав завязаться узлу, он спокойно накрыл сводного брата одеялом, огладил ввалившиеся щеки, провел пальцами по длинному острому носу, пощекотал кончик раскрасневшегося ушка и, поддавшись невесть откуда взявшему соблазну, легко поцеловал в приоткрытые губы. Ему было приятно проводить время с Кристофером даже не в горизонтальном положении и без широко разведенных стройных ног, ведь за завтраком он слышал веселые обыденные перепалки между ними с Ричардом, в обед увлеченно вслушивался, как герцогиня, распекая непутевого пасынка, припоминала то одни его выходки, то другие, а ужинал он под бубнеж Регина, который, видимо, дорвавшийся до омежьего тела и уже немного остывший в своей страсти, то и дело спорил с младшим братом по поводу каких-то философских книг. Не был бы братом и бастардом, взял бы в мужья и трахал, никого не стесняясь, хоть при всей дворне, чтобы каждый слышал его стоны и знал, что он лежит под будущим единоличным герцогом Лёвом. Ривал вцепился взглядом в опухшую левую кисть Кристофера, в душе мгновенно проснулась не то совесть, не то досада, но он быстро взял это непонятное чувство под контроль и стремительным шагом вышел из комнаты, совершенно не замечая разносящиеся по коридору стоны из спальни Регина и того, что в столовой до сих пор горели свечи — вернулась герцогиня. Она, злая в своем отчаянии, сидела в скроенном по мужской моде костюме, устало подперев напудренную щеку кулаком и, положив ногу на ногу, ждала, пока суетившаяся, точно такая же усталая Мэри накроет на стол. — Нет, ты слышала их? — проговорила герцогиня, сорвавшая до хрипоты голос и теперь старавшаяся говорить полушепотом. — Архиепископу напишу, твари. Блядины! Суки, сто чертов их матерям! Глаза ее блестели в свете свечей недобрым пламенем. — Кнутом бы их всех, псов. Церковщики проклятые! Языки, как надо, с вожжину длиной... — Все будет хорошо, — привычно проговорила Мэри в который раз за день, и перед герцогиней возникла банка грибов, картофель, тушеная морковь. — Будете кофе? — Какой, к чертям, кофе, — отмахнулась герцогиня, но за ложку взялась. — Неси сюда бумагу и чернила. Сделали, что хотели — главное. Мэри, уже ожидавшая присесть по правую руку, застыла на полпути и обреченно вздохнула, поднимаясь. — Сядь уже, — смилостивилась ее госпожа. — Садись, садись. Поешь. — Спасибо. Ели они в полной тишине, и только хрустел на зубах свежий огурец. Герцогиня была темнее тучи: визит в Западный монастырь закончился жутчайшим скандалом, в котором она стала главным действующим лицом, чуть не исполнившим собственную угрозу влить сургуч в глотки любого, кто скажет ей противное от того, что она хотела бы услышать. И она, и церковники, и даже прихожане — словом, все свидетели очередной размолвки между монастырем и аристократией наперебой обещали писать архиепископу в столицу о произволе. Праведный гнев охватил даже Мэри, казалось бы, смирившуюся со всем происходящим вокруг, она даже парочку проклятий на их бороды призвала, пока герцогиня с красными глазами пыталась перекричать наглого аббата. Наверное, если бы не ее яростный, враждебный настрой, они бы уехали ни с чем. Мэри украдкой посмотрела на хозяйку. — Что? — заметила ее взгляд герцогиня. — Когда скажем? — После свадьбы. Решаем проблемы по мере их поступления — так учил меня мой муж. — Герцог Лёв поистине мудрый человек, — улыбнулась Мэри лукаво, давая понять, что в ее словах специально слышится неприкрытая лесть. — После, — герцогиня нахмурилась серьезно, — попроси все, чего захочешь. — У меня все есть, — столь же сурово отозвалась Мэри, опрокидывая на тарелку последнюю ложку грибов. — Тогда знай, вот мое слово, — герцогиня протянула ей ладонь, и она мгновенно схватилась за нее, — что я тебе всегда помогу. Ты знаешь, что слов я своих на ветер не бросаю. — Теперь я в этом уверена, — улыбнулась Мэри и поцеловала перстень — подарок герцога Лёва на помолвку, переплавленный из старинного фамильного обручального кольца, потерявшего весь свой лоск, а теперь красиво сидящего на тонких бледных пальцах герцогини. Они не заметили, как провели в непринужденной беседе почти все раннее утро. Только тогда, когда встала на ноги Лидия и застала их за второй бутылкой белого вина, герцогиня притворно ужаснулась под заливистый девичий смех Мэри, снова попросила бумагу и чернила и закрылась в кабинете до полудня, а после отправила ту же самую Мэри с делами в город — да так посмотрела на нее выразительно, что вся дворня поняла, что хозяйка что-то задумала. Приготовления к свадьбе уже заканчивались: были разосланы последние приглашения, на которых настаивал до хрипоты в голосе герцог Лёв, а его несносная упрямая жена кривила рот; были смазаны кремом коржи для свадебного торта; церковь выслала для молодоженов священника, чтобы те покаялись в грехах перед вступлением в новую жизнь; кухня была загружена работой и ждала, пока промаринуется мясо для главного блюда. Герцогиня, казалось, сбросила со своих плеч какой-то терзавший ее груз, она плавно ходила по дому, интересовалась состоянием псарен и конюшен, пила кофе в беседке и почти не разговаривала со своими сыновьями, которых почему-то предоставила самим себе. Регин на радостях уже не дожидался ночи и брал жениха, когда того хотел, Ричард пропадал на уроках фехтования и прогуливался верхом по владениям, Ривал бесконтрольно пил, ел и лениво просматривал заботливо подсунутый матерью список незамужних омег, по вечерам раз за разом заходя в спальню к Кристоферу и бесконтрольно пользуясь доступным, желанным телом. Руфь был благополучно забыт — даже в письме Джону, где справлялся о его здоровье и сетовал на то, что не остался на свадьбу, не вспомнил, и строчки не черканул. Перед глазами всегда стоял только Кристофер и с каждым днем все отчетливей. Ривал под утро как-то даже чуть не вскочил с постели, бросился в покои к родителям, не заявил, что женится на брате — в реестре нет, а на общую фамилию церковники все равно никогда не смотрели. Он быстро опомнился, еще до того, как схватился за ручку двери, и с досады на самого себя чуть не разбил графин с водой. Остановило только то, что Кристофер как-то раз сказал, что хрусталь в покоях ему нравится — свет по утрам красиво отливает. И опять он. Ривал тогда зарычал, упал лицом в кровать и заснул мертвецким сном, а днем нагнал Кристофера в полях, затащил в полуразрушенный амбар и, зажимая ему рот рукой, взял два раза с узлом. Любить не любил, но тело желал. Ведь омег невозможно любить, они могут нравиться, могут западать в душу и запоминаться, но, чтобы остаться навсегда в сердце, нужно было что-то серьезней текущей дырки и дурманящего запаха — а разве на что-то способна омега, кроме этого. Ривал посмотрел на себя в зеркало. Он хотел бастарда. До звезд в глазах, до крепкого члена в штанах, до скандала с родителями. Усмехнувшись, он вспомнил, как считал, что не опустится, забудет и выкинет красивую мордашку из мыслей, а в итоге приходит каждую ночь и теперь похож на облезлого мартовского кота. — Господин Ривал, — в дверь постучались, и он крикнул, что свободен; на пороге тут же появилась Мэри. — О, господин Кристофер, и вы тут! Господин Ривал, герцогиня вас ожидает в своем кабинете. — Прямо сейчас? — он завязывал имперский крест у шеи. — Да. И тут она вздрогнула, схватившись за сердце — послышались свадебные колокола. — Прошу простить, — она улыбнулась, кокетливо поклонившись, и Ривал кивнул. — Зачем… — начал было Кристофер, но тут дернулся от руки, которая легла на его узкую, но крепкую спину. — Не сейчас! Он вспыхнул тут же под внимательным взглядом Ривала, преодолевая смущение снова зашептал: — Не сейчас, пожалуйста! — Не буду я ничего делать, — ответил нехотя Ривал. — И сегодня ночью… не жди. — Я не собирался! — испугался Кристофер, глядя на него почему-то бескрайне счастливыми и влюбленными синими глазами. — Знаю, как ты не собирался, — ласково улыбнулся Ривал, пригладил рукой выступающие кудри, скороговоркой произнес. — Я пошел. Не задерживайся здесь. Он почему-то понял, что его ждет серьезный разговор — до выезда в церковь оставалось всего лишь несколько часов, и герцогиня по пустякам бы не стала его вызывать к себе в кабинет, не стала бы и сама заниматься чем-то помимо собственного туалета. И Ривал решил. Заговорить о Кристофере, он попросит выдать бастарда за себя. Окрыленный радостью, которая принесла ему эта мысль, Ривал улыбнулся, распахнул тяжелые дубовые двери и встретился со строгим взглядом по-праздничному разодетой матери. — Садись, — она курила, чего не делала уже давно. — Садись, я сказала. Ривал качнул головой, сел. — Зачем вызвала? — Когда я рожала, то думала, что вы будете похожи на отца вашего, — проговорила герцогиня между затяжками. — Но, как вижу, на отца похож только Кристофер… — Ты о чем? — допытывался Ривал, судорожно вспоминая не выдал ли он себя чем-то перед ней. — Гад ползучий… — она отбросила от себя мундштук, покачала головой. — Мой собственный сын… — О чем ты? — повторил Ривал бледнея. — Ты на себя ответственность хоть брать собирался? — О чем ты! — не выдержал, закричал. — О том, что ты и Кристофер… Блядина ты! — она резким движением кинула в него веером, и деревянная пластина рассекла ему бровь. — Как ты мог! Как ты только посмел! Кристофера! Один не удержал член в штанах, ну, хоть жениха трахал! А ты! Ты! — Что я! — взревел Ривал, все еще держась за рассеченную бровь и вставая с кресла. — Женюсь я на нем! — Как будто я позволю! Я тебя наследства за такое лишу! — За что? За то, что трахнул омегу вшивую без имени и рода!? — Ах, ты!... — не подобрала она слов. — Сволочь! — Я его узлом каждый раз вязал, думаешь, его муж не поймет, что в него каждую ночь почти два месяца долбились? Герцогиня побледнела, раскрыла рот, но слова не шли, и она безмолвно схватилась за мундштук — хотела снова его швырнуть в сына. — Если не я, кто его возьмет! — Один проживет, лучше, чем с тобой! — крикнула она, бросая в него теперь домовой книгой. — За тебя я его не отдам… И, видит Бог, я расскажу все отцу! Ривал, сосредоточенно, с каким-то тихим озлоблением вертевший в руках поднятый с пола веер, холодно обрезал мать: — Делай, как хочешь. Если не выдашь за меня, значит, пойдет по рукам. Он развернулся, намереваясь выйти, но тут столкнулся с синими глазами, ошарашенными и испуганными. — Кристофер… — проговорила герцогиня, хотела подлететь к нему, но он уже рванул во двор, через плетень, побежал стремглав в лес. Не разбирая дороги, он несся, словно подстегиваемый ветром. Споткнулся, и тут страшный удар головой вырвал его сознание. Он ощутил во рту горячую кровь и понял, что продолжает падать — вертепом кружилась вокруг него земля. Неожиданно жесткий толчок вернул его в действительность. Он открыл глаза, но увидел только красную пелену перед собой. Топот возле уха, тяжкий храп лошади, нежный материнский голос. Он снова постарался открыть глаза и увидел перед собой чьи-то пальцы, почувствовал, как они давят на горло. «Все», — скользнула мысль у Кристофера, и он облегченно коротко вздохнул. Гул и черная пустота.