Позови меня с собой

Смерть просто приходит в определенное время, независимо от социального уровня человека, от его личных заслуг, грехов или добродетелей. Это неотвратимое, неизбежное событие, которому невозможно сопротивляться. Таро «Смерть»

Когда Реван Лёв вернулся с кампании по усмирению бунтующих островитян, чтобы жениться на единственной женщине, которую когда-либо любил, Кристина Альварес уже как полгода носила фамилию Филиганн и демонстрировала следы от зубов альфы, вечно обновляемые, потому что кем-кем, но омегой она точно не была. До королевского двора дошли слухи, будто бы герцог ворвался в ее полуразрушенное поместье, вытащил из-под стола трясущегося хряка-отца и, коротко взмахнув рукой, страшно ударил кнутом по его лицу: «За Кристину! За меня! За меня! За Кристину!» Кнут свистел, рассек щеку, лоб, парализовал руку и с мясом разодрал бедро, тогда Реван, часто дыша, по-зверски нахмурив брови и оскалив зубы, бросил его наземь и начал бить графа окованными каблуками своих сапог. А после, совсем обессилев, пьяно шатаясь, еле забрался в расшитое золотом седло и заперся в своем имении на несколько месяцев, никого не принимая и никому не делая визитов. Пил ли он, блудил ли — никто не знал, но все пророчили ему смерть от несчастной любви по весне. Однако зимой он объявил, что женится и просит благословения самого короля-императора, падишаха, султана или как его теперь величают. Злые языки говорили, мол, так и написал в своем письме «или как его теперь величают». Венценосец, к удивлению двора, пророчившему герцогу смерть на плахе за такие дерзости, брак благословил, архиепископу наказал обвенчать по всем канонам и даже сам вызвался держать диадему над головой старого друга все три часа подряд. Регина уступала своей сопернице во всем, кроме одного — она понесла сразу после пышной свадьбы, никому не сказала и только на пятом месяце, когда ее заворотило от всего мясного, решила признаться мужу. Она скрывала, боясь увидеть на его лице то самое смирение, которое на мгновение промелькнуло у него, когда он приехал за ней на север со сватами. Волнуясь, герцогиня сказала и жадно искала в его глазах перемены, но он, отвернувшись к окну, досадно уронил голову в ладони. — Что же ты молчала раньше? — спросил он осевшим голосом. — Я думала… Ты не хочешь… Барабаня пальцами по подлокотнику кресла, он усмехнулся: — Больше так не делай. Чего именно не делать, беременеть или скрывать, Регина не поняла и по-женски рассудила особого значения этому не придавать и пропустить мимо ушей. В отношении к ней у герцога вплелась невиданная ей прежде жалость и отчужденность, и она, совершенно верно угадывая причины, замкнулась в себе и за лето подурнела с лица, разродившись к осени первенцем, не прожившим и полугода. Но Регина, словно кошка, траур носила лишь всего несколько недель, а к следующей осени спокойно подарила герцогу будущего наследника, альфу. Кристина тем временем ходила пустой и словно выцветшей, бестелесной, только мокрые ее глаза молчаливо провожали герцога Лёва всякий раз, как им доводилось бывать вместе на приемах. Регина, смеясь повитухе, рожала третьего, а Кристина лежала под опиумом после побоев — муж ее, игрок и негодяй, был уверен, что щадит бесполезную жену, позволяя ей хотя бы дышать. То страшное, о чем Регина никогда в своей жизни не жалела, случилось жарким летним днем. Она пила холодный чай с маркизой Дюваль, наслаждавшейся долгожданным отъездом собственного мужа по случаю течки брата, когда та, жеманно поджимая губы и заговорщицки прищуриваясь, проговорила: — Слышала? Соперница твоя помирает. Регина аж уронила чашку на расшитую серебром юбку, ошпарила руку, но не вскрикнула, только испуганно вглядывалась в удивленное лицо заклятой подруги — шутит, врет или правда? — Как? — Так она же разродилась. Омега. Бракоделица, даже не альфу. Ну, муж ее поколотил, а она же совсем была… Ну, лежит, при смерти. Ты что не слышала? Анна у нее недавно была, говорит, совсем плохая. Регина побледнела в тон шелковым салфеткам и почему-то по-девичьи горько заплакала, выставив маркизу Дюваль, а после мечась по кабинету мужа, не в силах придумать, как ему сказать. Она думала об оставленном ребенке, омеге, и при этом воспоминании сердце ее сжималось с грустью, она побоялась, что его не уберегут от тифа и других зараз, с колющей болью вспомнила свое мертвое дитя и в то же время почувствовала, что мужа после смерти Кристины больше никакое горе не сможет потрясти с такой силой, хоть сгинь она вместе с мальчишками разом в пожаре… — Езжай, — сказала она ему ночью, когда он сидел на краю кровати, и обняла за плечи, прижимаясь щекой к широкой, сутулой спине. — Езжай и простись. — Я клялся, что в горе и радости… что только с тобой… Слово дал, — язык его не ворочался, герцог силился не заплакать. — Я клянусь, что не попрекну никогда. Простись. Скажи то, что не успел, — и Регина поцеловала его в висок. Они никогда больше не говорили об этом, и он никогда не рассказывал, что шептал Кристине на ухо, сжимая в руках ее узкую бледную ладонь. Реван Лёв страдал не только потому, что по-настоящему любил лишь ее, но и потому, что чувствовал себя виноватым в ее смерти. Если бы Кристина по собственной воле выскочила замуж за пьяницу Филиганна, если бы дождалась его и все равно бы отвергла, он, пожалуй, не испытывал бы с такой силой тяжесть утраты, а раскаянье не терзало бы душу. Но со слов ее поверенной девки, Марии, он точно знал, что Кристина чуть руки не наложила на себя, противясь браку, звала его перед алтарем навзрыд, позоря жениха и себя, молилась каждый день, чтобы ненавистный муж издох, но его, Ревана, простила за все, любила и вспоминала до последней минуты. После бесповоротного разрыва с ней он никогда не думал, чтобы Регина всерьез заменила ему в сердце то отведенное для Кристины место. Она стала ему законной женой, матерью его детей, другом, хорошим собеседником, и он, поначалу не испытывающий к ней ничего, кроме холодного равнодушия, постепенно полюбил собственных сыновей, а после, словно огонек, перебросил это глубокое чувство на Регину. Но Кристина… Милая, милая Кристина! Его встретил испитый до разврата барон Филиганн, полуживая месячная омега и похолодевший женский труп, поэтому герцог Лёв коротко спросил: — Сколько за омегу? — Себе? Или сыновьям? — гоготнул Филиганн, разливая настойку и с потаенной завистью глядя на мундир герцога, его нетронутое морщинами, все еще моложавое лицо. — Сколько? — повторил он упрямо. — Одно из восточных твоих имений. Мне воздух полезен горный. — Согласен, — без раздумий проговорил Реван. — Слову твоему я не верю. — А надо бы. Регина ничего не спрашивала — все поняла с полувзгляда, а когда король объявил род Филиганнов в измене, сама предложила скрыть Кристофера в качестве бастарда, а не как воспитанника. Ее истосковавшееся по чужой любви сердце прикипело к брошенному ребенку собственной соперницы, и она, поначалу воровато оглядываясь нет ли прислуги поблизости, задабривала его то сахарком, то баранкой, приходила вечерами почитать, поиграть и просто проведать, а уже со временем не делала различий между своими детьми и Кристофером, только в страхе за его будущее строже иногда наказывала. Хотела ли она извиниться таким образом перед Кристиной, хотела ли себе подарить что-то помимо беспрекословной любви сыновей, хотела ли себя оправдать за то, что знала обо всем, но эгоистично решила прибрать герцога к своим рукам и вырваться из богом забытого северного графства, — Регина сама до конца не понимала, только шире ее улыбка становилась каждый раз, когда Кристофер весело звал ее матерью. Хотела защитить ото всех, оставить у себя под юбкой, раз ничего не смогла сделать для его матери и для своего лучшего друга, мужа, а по итогу сейчас гладила его словно выцветшие соломенные волосы и бледные щеки, сжимая в руках исхудавший кулачок. — Как он? — спросил сидевший по другую сторону кровати Ричард и вглядывавшийся в болезненное лицо Кристофера. — Неплохо, — тяжко ответила герцогиня, устало понурившись. — Принеси мне воды, пожалуйста. — А… — начал Ричард. — Меня просил Ривал… Спросить… — Я сказала, что если узнаю, что он подошел к нему, я попрошу отца его выпороть. Мало было ему? — зло выплюнула герцогиня, не оборачиваясь на сына. — На глаза мои пусть не попадается, иначе убью. — Но… — Ричард. И тон ее, сухой, не терпящий возражений, был хуже кнута. — Хорошо, — согласился он и, глянув исподлобья на спящего Кристофера, аккуратно прикрыл за собой дверь. Все поместье погрузилось в траур и тишину: Регин с уже законным мужем покинули отчий дом, хотя омега намеревался остаться, видя отпечаток печали на лице супруга, Ривал не выходил из комнаты, запершись изнутри, Ричарду не с кем было вечно пререкаться, а прислуга старалась скользить незаметнее тени, чтобы ненароком не навлечь на себя гнев герцогини, все дни напролет оберегающей покой Кристофера. — И все же я намерен поговорить с тобой, — раздался хриплый знакомый голос, и герцогиня, упавшая лицом в плечо Кристофера, испуганно поднялась с постели и тут же, озверев, прошипела: — Ты что тут забыл! — Я уже сказал — поговорить. — Выметайся вон! — она не двигалась, только следила взглядом, как он подходил ближе, а его лицо смягчалось. — Что улыбаешься? — Тому, что он жив, — спокойно ответил Ривал, посмотрел на мать. — Почему ничего не говорила? Про него… и его родителей… Теперь всем известно, кто он. Ха, выбежал Лёвом, принесли уже Филиганном. Он попытался дотронуться пальцами до впалых щек, но герцогиня, словно львица, обняла за плечи Кристофера, подтягивая его спящее тело к себе поближе. — Уходи, видеть тебя не могу. — Я на нем теперь точно женюсь, — не то угроза, не то обещание, Ривал только улыбнулся. — Не женишься, — сверкнула она глазами. — Это не тебе теперь решать. — И что? Женишься. Обрюхатишь, а потом пойдешь по другим? — Метку поставлю. Герцогиня фыркнула: — Ты и метку? Не ты ли мне говорил, что муж тебе нужен только для рода? Вернулся вроде с варварских земель, но в тебе от них больше, чем от Лёвов. — Так, может, он уже беременный, — Ривал развернулся к графинам с водой, налил себе стакан. — Нет, лекарь проверял. — Порченного никто не возьмет, — он снова улыбнулся, и герцогиня побледнела. — Лучше одному всю жизнь прожить, чем так и не испытать на себе любви. Он отпил воду, посмотрел на нее немигающим взглядом. — О себе говоришь? — никогда до этого момента Ривал не был бы способен оскорбить собственную мать, но этот вопрос всегда вертелся у него в голове, всю жизнь он только слышал, что о неземной любви отца и Кристины Альварес, ради которой он уехал на войну, ради которой был готов отказаться от наследства, рода, родины и чести, которую так и не смог позабыть спустя столько лет жизни со своей законной женой. — О себе, — спокойно проговорила герцогиня, опуская взгляд и перебирая тонкими пальцами светлые пряди Кристофера на лбу. — Мы с твоим отцом самые близкие друг другу люди, но никогда друг друга не любили. Мне он даже никогда не нравился, хотя такой, как он, не может не нравиться… Ривал молчал. — Когда он приехал свататься, я думала, что от счастья лопну. Я не знала ни о Кристине, ни о том, что его выпорол и отправил на войну отец, когда узнал, что единственный сын хочет жениться на обедневшей аристократке без приданого… Я была счастлива, что уезжаю от севера как можно дальше, что мой отец никогда не поднимет на меня руку, что никто не ударит меня, — она прикрыла глаза. — Уже потом… Где-то накануне свадьбы я услышала про Кристину, про их любовь и про то, что на ней метка альфы — клеймо, чтобы точно налево не пошла. Реван мог бы его убить, отсидел бы пару бы лет, Кристина бы дождалась, но… Не знаю, не захотел, наверное, таким образом. Он мне поклялся, — улыбка тронула ее сухие тонкие губы, — хотя, наверное, клялся самому себе, что на сторону никогда не посмотрит. Так и повелось. Я знала, что он меня не любит и никогда не полюбит, поэтому и его полюбить не старалась. Мы стали добрыми друзьями… лучшими. Когда Филиганнов объявили в измене, я предложила Кристофера записать в качестве бастарда. Тогда такой скандал был… Потом, когда все улеглось, я подумала, что надо бы ему подрасти, чтобы все понять, почему так получилось, принять, что я его люблю по-настоящему… А потом, как-то все не было ни времени, ни желания, слова не находились, разговор не клеился. Перед свадьбой Регина я решила, что будет правильным восстановить его фамилию, тем более, что измену не доказали, род перестали бесчестить, земли записали под их именем. Мне пришлось обратиться к церковникам, чтобы владения вернулись к законному хозяину, Кристоферу, под мою опеку. Там такой скандал был, — она устало прикрыла рукой глаза. — А потом… все не так в моей жизни… Как была деревенщиной, так и осталась. Ха! — Жалеешь? — коротко и неожиданно спросил Ривал. — О чем? — нахмурилась герцогиня. — О том, что ты Лёв. — Никогда. У меня всегда был рядом друг, а чаще всего это ценнее мужа. Ведь друзья ничем не связаны, дружба возникает только из искреннего желания обеих сторон, — она опустила голову. — Просто я хотела для Кристофера того, чего у меня никогда не было… Любви в браке. А теперь… — герцогиня посмотрела на него, и в глазах читалась только смертельная усталость. — Если захочет, я дам благословение на брак. Если не захочет, будет подле меня, пока не найдет себе мужа. — Либо мой, либо ничей, — отрезал Ривал. — Это тебе не конь и не меч, — что-то в ее голосе заставило его дрогнуть. — Я сказала, как будет. Разговор окончен. Уходи. Я устала. Он не стал спорить, видимо, посчитав, что лишь нарвется на новую ссору с матерью, которую безмерно любил. Прошла еще одна неделя. По имению ветер носил пыль и сладкую пахнущую солому, солнце все еще нещадно грело, но во всем чувствовалось приближение недалекой осени. Вдалеке, из покоев Кристофера, виднелась отцветшая белеющая полынь, пожелтевшие верхушки тополей, был слышен резкий запах спелых яблок, а на опустевших полях то и дело наблюдались пролетные журавли. Облаченная в темные ажурные платья, герцогиня понемногу стала покидать покои своего младшего сына, а теперь единственного отпрыска рода Филиганн, чьи земли все равно принадлежали Лёвам, ведь омега не могла наследовать богатства и требовалось попечительство женщины или альфы более высокого происхождения, чтобы все было по итогу оформлено в качестве приданого. Сначала Кристофер просыпался, чувствовал тупую боль в затылке, ловил затуманенным взглядом улыбчивое женское лицо и снова проваливался в спокойный, глубокий сон. Потом он стал разговаривать, просил еды и воды, в основном каши, и до него постепенно стали долетать непонятные слухи о его огромном приданом. Он попытался поговорить с Мэри, но слова давались с трудом, а при герцогине старался притворяться спящим — позор от содеянного душил его, хотя она ничем не выдавала свое негодование. Может, думал Кристофер, она совсем махнула на него рукой и решила избавиться от опозорившегося сына. Слезы по ночам сами катились по его щекам, он хотел увидеть Ривала и узнать все от него, потому что знал, что тот врать и скрывать ничего не будет — правду в лицо скажет, но Ривал так и не приходил, будто бы про него забыл, а в середине второй недели Мэри вовсе сказала, что он отправился к своему другу, Джону, и приказал не ждать его раньше первых заморозков. Кристофер испугался, намеревался под покровом ночи убежать — куда, сам не понимал, — но упал прямо у порога, свалив и разбив любимый хрустальный сервиз. На шум прибежала герцогиня в одной ночной рубахе, и он мог поклясться, что никогда не видел выражение столь огромного ужаса на ее лице. То ли его успокоили словами, то ли подействовала настойка, то ли Мэри зажгла какую-то вкусную свечу, но он проспал до середины дня и вновь обнаружил возле себя дремлющую герцогиню, укрытую только шалью с северными мотивами. Возле нее лежал веер, и Кристофер, повинуясь какому-то внутреннему голосу, впервые прикоснулся к нему, развернул и разглядел мотив — фату златовласой девушки в белом платье укладывали две одинаковые на вид служанки. Это было против дворцового этикета, предписывающего иметь дамам веера с мотивами древних легенд и мифов, обязательно изображающих подвиги и чудеса, но кем была бы его мать, если бы слепо слушалась всего бы на свете, не имея собственного мнения. Он еще долго рассматривал искусную работу мастера, как ощутил, что герцогиня мягко положила ему руку на мокрую грудь — по ночам его все еще бросало в жар. — Нравится? — спросила она сонно. — Да, — не стал лукавить Кристофер, робея и покрываясь красными пятнами. — Это от твоей матери. — Как? — тут же выпалил он и повернулся, чтобы заглянуть прямо в глаза и понять, не шутит ли. — Я свой потеряла на одном из приемов. Она дала мне запасной, сказала, что он все равно не годен, так как тут нет альф, богов и омег. Не знаю, — она придвинулась ближе, улыбаясь воспоминаниям, — я взяла, оставила себе, потом уже не смогла выбросить. — И вы… приняли его от моей матери? — спросил он осевшим голосом. — Кристофер… — герцогиня приподнялась на локтях. — Разговор, о котором я тебе говорила, состоится сейчас. И вдруг Кристофер ощутил на сердце такую безжалостную, режущую тоску, что горло его перехватила спазма. Он заплакал тяжело и горько, вздрагивая от сотрясавших его рыданий, но даже не мог вытереть слез: его крепко обнимала мать, а он, вцепившись в ее шаль, только и повторял, что не хотел, не хотел, не хотел…