Мой Имаго

Диэго лежал на гладкой, чёрной, отливающей металлом и расстилающейся во все, насколько хватало взгляда, стороны глади. Над ним не было ничего, и вокруг него не было ничего. Он знал это абсолютно точно. Гладь под ним напоминала вулканическое стекло. Живой обсидиан с бьющимся где-то в его глубине жидким сердцем – Диэго спиной ощущал его сильное упрямое биение. По глади пробежалась рябь, и обсидиановое щупальце обвилось вокруг щиколотки Диэго. Диэго вздрогнул, потянулся освободиться, но ещё одно чёрное щупальце сомкнулось у него на шее, потянуло вниз. Диэго схватился за горло, впился ногтями в скользкое тёплое тельце под подбородком, рванул. Живая удавка извернулась, проскользнула между пальцами, стремительно скрутилась несколькими кольцами на запястье и с неожиданной силой дёрнула руку вниз и вбок, намертво пришивая кисть к заволновавшейся глади. Ещё мгновение, и Диэго оказался распят на чёрном поле, беспомощный и почему-то вдруг голый. Но ни беспомощность, ни обнажённость не пугали его – напротив, вызывали некое смущающее удовольствие. Тёмный стволовидный отросток сплёлся перед лицом распятого Диэго, изогнулся дугой и толкнулся утолщённым окончанием ему в губы. Диэго мотнул головой. Резкий укол под ребро заставил его вскрикнуть. Воспользовавшись удачным моментом, отросток протолкнулся Диэго в рот и мгновенно покрылся какой-то склизкой испариной. Диэго попытался укусить его, но толстое щупальце было упруго, как хорошая резина. Отросток значительно потеплел, стал почти горячий, и в ноздри Диэго ударил что-то отдалённо напоминающий кисловатый запах. Щупальце задвигалось у Диэго во рту, глубже пробираясь в глотку, раздражая нёбный язычок, но почему-то не вызывая тошноту. В какой-то момент гладь под спиной перестала чувствоваться. Диэго понял, что висит в пустоте над нею на путах, как марионетка, с широко разведёнными ногами и руками, и с запрокинутой головой. Под ним и вокруг него кишело море шевелящихся щупалец. Тонкое и гибкое тельце длинно лизнуло Диэго между ягодиц, пощекотало мошонку и, сократившись, резво ввинтилось ему в испуганно сжавшуюся дырочку ануса. Диэго застонал от боли, едва не подавился слюной и выделениями мерно двигающегося ствола у себя во рту. Тельце замерло на миг и неуверенно пошарило кончиком-щупом вокруг себя. Диэго снова застонал, но уже от странных, непривычных и трудно описуемых ощущений у себя в заднице. Наглое щупальце осмелело, увеличилось в размерах и игриво шлёпнуло Диэго прямиком в простату. Диэго выгнулся, насколько позволяли его путы. Отросток во рту задвигался быстрее. К нему и извивающемуся тельцу в заднем проходе присоединились ещё несколько щупалец: одно рьяно принялось тереться о вопросительно приподнявший головку член, а два других облюбовали себе соски – туго обвязали их чёрными нитями и на грани боли начали оттягивать их в такт общим движениям. Диэго разом вспотел даже в тех местах, где нет потовых желёз. В низу живота разливалась лава, анус горел, член бесстыже раскачивался из стороны в сторону, как болванчик, подрагивал и неумолимо каменел с каждой секундой. Сводило ноги и лопатки, ныла шея, стало не хватать воздуха. Но в целом Диэго заходился от удовольствия и хотел только одного – чтобы всё это безумие продолжалось вечно. Кажется, он разрядился в одеяло и своими судорогами разбудил жену. Лайза недовольно заворочалась. Диэго притих, и довольно скоро услышал её ровное дыхание. Не проснулась. Не хотелось бы сейчас пускаться в объяснения, что же такого ему снилось, что он обкончал постель. Диэго осторожно выбрался из-под одеяла, с укором посмотрел на блаженно обмякший член и направился в ванную. — Поллюции, сэр? — Энди услужливо включил ему свет в душевой кабине. Диэго поджал губы. — Понял, — натурально вздохнул искин. — Умолкаю, сэр.

***

Яйцо мозолило глаза. Джон, как и Энди, его не замечал. А Диэго оно нервировало до противных мурашек между лопаток. Скорлупа на яйце с последнего сеанса истончилась, и сквозь неё просвечивало нечто, контурами напоминающее эмбрион. И этот эмбрион время от времени шевелился. — Я понял, в чём моя ошибка, доктор Морено. — Джон с прошлого сеанса как будто бы тоже истончился. Он побледнел, осунулся. Его розовое в рюшечках платье сменил серый потасканный костюм. Все графики его биокарты свидетельствовали о том, что Джон исправно принимает прописанные препараты, но никакого улучшения его состояния, тем не менее, Диэго не наблюдал. — И в чём же, Джон? — В платье. Нет, конечно, в нём я чувствовал себя обновлённым, открытым... голым... Диэго невольно вспомнил свой сон: чёрная блестящая гладь, похотливые щупальца, и он, Диэго, сгорающий от стыда и желания, стонущий «ещё». В штанах возникло опасное напряжение, и доктор Морено сменил позу, закинув ногу на ногу. Очень кстати пришла мысль, что пора платить по счетам гинеколога жены. Член перестал жать на ширинку, видимо осознав свою причастность к финансовым трудностям своего хозяина. — Мне нравилось то платье, — тем временем продолжал Джон. — Но оно было несвоевременно. Я не готов к нему, доктор Морено. — Почему, Джон? — Поменяться внешне мало. То есть, оно, конечно, помогает, чтобы поменяться внутренне, но я перегнул палку. Вы спрашивали, как у меня с самооценкой. Вот от самооценки-то и нужно было плясать. Да. — Джон, вы меня удивляете! — сдержанно восхитился Диэго. — Это именно то, что я хотел от вас услышать. — Спасибо, доктор Морено. Я польщён. И я действительно стараюсь. Только не знаю, как мне изменить своё никчёмное мышление, — Джон спрятал лицо в ладонях. — Что бы я ни делал, дурные мысли вновь и вновь возвращаются ко мне. — Во-первых, Джон, раз и навсегда запретите себе использовать слово «никчёмный». И все его синонимы. Слышите? Ваши мысли о себе — суть вашего образа вовне. Вы говорите: я никчёмный. И все вокруг ловят вашу установку и верят ей. И вот в глазах других вы такой, каким себя назвали. Понимаете? Я не призываю вас, — Диэго сделал акцентную паузу, — Джон, к самообману, нет. Но запомните, что каждый человек способен на что угодно. И вы, Джон, способны стать «кчёмным». — Кчёмным, — отняв руки от лица и улыбнувшись, повторил Джон. — Метко, доктор Морено. Да, умом я понимаю это, но сердце моё трепещет от страха неудачи. — Какой ваш самый большой страх, Джон? — Э-э, страх? Ну... Я на днях познакомился с женщиной. Она только перевелась в нашу контору, я помогаю ей освоиться с техникой старого образца. У нас же не во всех офисах установлен мими, сами знаете. Я вообще не доверяю этим ПП, слухов много... Диэго заглушил в себе порыв спросить, каких именно слухов. Произошедший с Энди сбой беспокоил его даже сильнее яйца. — ... так вот. Она мне очень нравится, доктор Морено, — Джон смутился. — Очень. И мой самый большой страх сейчас — это то, что я подойду к ней, а она меня пошлёт. — Встаньте, Джон. — Что? — Встаньте, встаньте. Джон неловко поднялся с дивана, спрятал руки за спину, потупился. — Ну, Джо-он, — улыбнулся Диэго. — Разве так подходят к даме говорить о своих чувствах? Выпрямьтесь. Ну же, давайте. Грудь вперёд, плечи назад. Увереннее. Джон помялся, бросил в Диэго пару недоверчивых взглядов и, наконец, отвёл плечи назад. — Смелее, Джон, — подбодрил его Диэго. — Голову выше, подбородок вперёд. Перед вами дама вашего сердца! Джон последовал его совету. Маленький пузатый мужчина приосанился, втянул живот, вскинул подбородок, преобразился. Его откровенно говорящий «я тебя хочу» взгляд обжёг Диэго до самых яиц. Которые не преминули моментально набухнуть. «Да твою ж мать! — подумал Диэго, снова меняя позу. — Что за фигня?». — Вот так, Джон, — похвалил пациента доктор Морено. — А теперь представьте, что дама вашего сердца вас послала. Джона словно подкосили. Он рухнул на диван. — Представьте, что она начала кричать, визжать и замахиваться на вас сумочкой, — поспешил добавить Диэго. — Топать ногами, звать на помощь, обзывать вас сексуальным маньяком. Джон вяло поднял голову. — Страшно? — спросил Диэго. — Вообще-то да, — кивнул Джон. — И что вы теряете? — Достоинство? — Когда вас называют сексуальным маньяком? Поверьте, Джон, ваше достоинство останется с вами. — А что тогда? — Ничего. — Ничего? — Да, ничего. Ну, покричит она, что с того? Пусть даже сумочкой вас стукнет. Вы пожмёте плечами, сделаете ей комплимент и благородно удалитесь. Земля не перестанет вращаться, солнце не перестанет светить, женщины не переведутся на свете. — Вам легко говорить, — с сомнением произнёс Джон. — Вы-то вон какой красавчик. Диэго это знал. Девушки со школы табунами вились вокруг него, называя его за спиной «латинос-жеребец», и Лайзе довольно сильно пришлось постараться, чтобы захомутать звезду класса. Сам Диэго своей популярностью у представительниц прекрасного пола никогда не пользовался, но и жене своей никогда не говорил, что она его — первая. Хотя, женщины на этот счёт очень прозорливые... — Все люди по-своему красивы, Джон. Если вы увидите свою красоту, поверите в неё всем сердцем, то её увидят и другие. А безвыходных ситуаций не бывает — вот что я вам хотел показать. Бывают исключительно ситуации, выход из которых не устраивает нас самих. Будьте мудрее, Джон. Самое страшное для вас не всегда является страшным в объективной действительности. Понимаете? — Да, наверное, — Джон задумался. — Знаете, доктор Морено, в детстве я неплохо рисовал. — О, Джон! Вы не говорили. Это по-настоящему здорово! И что вы рисовали? — Комиксы, что же ещё, — Джон усмехнулся. — «Медвежата и тигр», может, помните? «Жёлтый малыш»... Я и сейчас неплохо рисую. Капитан Америка секси, правда? Его выпуск сорок первого года «Капитан Америка и Нейромими», в котором они предотвращают Вторую мировую войну — просто шедевр! Всегда ужасаюсь от мысли, что было бы, не найди экспедиция Третьего Рейха тогда в Антарктике мимикролеум... Да, в тридцать девятом году открытие мимикролеума — условной биожидкости без температурного порога кипения и замерзания, обладающей свойством дупликации по матричному синтезу и псевдо-произвольной конвариантностью, — поставило мир перед выбором: либо человечество выходит из кризиса посредством всепоглощающей войны, либо с помощью глобальной научно-технической революции с последующей более мягкой, по сравнению с войной, гонкой компьютерных технологий. Мир выбрал второй вариант. — Война пострашнее визжащей дамочки с сумочкой? — негромко спросил Диэго. — Я — еврей, доктор Морено. Наверное, да, вы правы. — А какой сюжет у ваших комиксов, Джон? — Ну, — Джон засмущался. — Амазонка-бунтарка спасает мир... — Всё-таки платье было не спонтанным решением примерить на себя женский наряд? — Не спонтанным... — Хорошо, Джон, я рад, что вы постепенно раскрываетесь передо мной. Возможно, моё предложение быть настойчивее с женщинами — преждевременно. Можно попросить вас нарисовать что-нибудь для меня к следующему приёму? — Конечно, доктор Морено, я постараюсь. — Если не сложно, то нарисуйте мне вашу амазонку-бунтарку, пожалуйста. И пропишите её основные качества характера. Можно не прямым текстом, а примером из ситуации. Хорошо? Мне было бы очень приятно с ней познакомиться. — Да, хорошо... — Что ж, Джон, вы меня очень порадовали сегодня, — краем глаза Диэго заметил движение внутри яйца, и его улыбка, адресованная Джону, смазалась. — Я... — Мне важно ваше одобрение, доктор Морено. То есть... — Джон смешался. — Ваше особенно важно, хотя я и пытаюсь не зависеть от мнения окружающих по вашему совету. — Правильно, Джон. — Диего прищурился на засветившееся изнутри яйцо. «Проваливайте, Джон», — взмолился он про себя. А вслух добавил: — Увидимся в следующий понедельник. — Да, до свидания, доктор Морено, — Джон помахал на прощание и истаял. Яйцо низко загудело. Диэго подлетел к нему, вперился в скорлупу ненавистным взглядом. — Как ты меня бесишь! — прошипел он. — Чёртов троян! Чего тебе надо? Висишь тут, мешаешь сосредоточится на пациенте! Яйцо загудело сильнее. Точнее, давление низких частот на барабанную перепонку усилилось настолько, что Диэго вынужден был закрыть уши ладонями и подвигать руками, чтобы его сбросить. Помогло не сильно, от чего злость доктора Морено на раздражающий объект только возросла. — Ах ты, тварь! — Диэго, не думая о последствиях, впечатал кулак в скорлупу. — Тварь! Тварь! Тварь! С каждым словом кулак впечатывался всё глубже и глубже в мягкую тёплую поверхность, пока на скорлупе не появилась трещина, и не полился из неё белёсый сок, отдающий запахом мокрой псины. Диэго замер с занесённым кулаком. — Сандэ... Кто это сказал? Энди? Нет, голос мягкий, низкий, с придыханием. Искин так не говорит. Да и Энди ещё ни разу не назвал Диэго его вторым именем. — Кто это? — Диэго сделал шаг назад от яйца. По костяшкам его пальцев стекала жидкость из скорлупы, щипала кожу. — Кто? — Сандэ... Голос шёл из яйца. Определённо из яйца. Диэго недоверчиво дёрнул подбородком. — Кто ты? — спросил он. — Твой... — Мой? — Твой... имаго... Имаго? Имаго — с латыни «образ» — это взрослая стадия индивидуального развития насекомых и других членистоногих животных со сложным жизненным циклом. Но Диэго знал определение этого термина с точки зрения известного психиатра Карла Густава Юнга: имаго — понятие, используемое для установления отличия объективной реальности того или иного субъекта или предмета от субъективного восприятия его значения. Проще говоря, бессознательные фантазии и ожидания человека, формируемые им внутри своего мира, на основе которых он лепит шаблоны желаемого поведения других людей. — Ты мой кто? — Диэго попятился от яйца. — Имаго. — Эмбрион внутри яйца разогнулся, упёрся спиной и конечностями в стенки. — Твой. Трещина на скорлупе увеличилась, сок полился сильнее. — Энди? — с нарастающим беспокойством позвал Диэго. Искин не отозвался. — Энди! — Поговори со мной, — попросил голос из яйца. — Хорошо, — Диэго, косясь на потолок, будто ожидая, что Энди подмигнёт ему с него, отошёл к своему креслу. — Хорошо. Давай поговорим. — Он опустился в кресло, судорожно сжал подлокотники. «Ну, где же ты, Энди?!» — Ты хоть знаешь, что значит «имаго»? — спросил Диэго. — Твой внутренний образ любимого, — эмбрион в яйце свернулся калачиком. — Не совсем, но... — Любой твой образ — это образ любимого человека, — возразил Имаго на невысказанную мысль. — Совокупность того, чего тебе не хватает. Деталь твоей мозаики. — Представление обо мне, как о мозаике предполагает раздробленность. — Диэго нервно облизнул губы: Энди, Энди, где ты?.. — А разве ты не раздроблен, Сандэ? — Не называй меня так, — Диэго поморщился. — Почему? — эмбрион в яйце развернулся, упёрся ладонями в скорлупу. — Потому что... Диэго Сандэ Морено. Мать назвала его в честь прелата Римско-католической церкви Франсиско Гарсия Диего-и-Морен, увидев в фамилии своего мужа — Ларкеса Морено — святой знак, а второе имя — Сандэ — дала по никому не известной причине, возможно, исходя из личных соображений искажённого шизофренией сознания. — Потому что я не хочу. — Сандэ. — Прекрати. — Са-андэ... — Заткнись! — Мороженое. — Чего?! — Мороженое. Белые шарики в вишнёвом сиропе. Обалденно выглядит. Диэго непонимающе моргнул. То ли слово «обалденно», вылетевшее из яйца его насторожило, то ли... — Называется «Сандэ», — пояснил Имаго. Можно было легко выйти из кабинета одним усилием воли. Один взмах ресниц — и ты в реальном мире. В мире, где твоя жена вот-вот родит ребёнка, услуги акушерства которого ты ещё не оплатил, ребёнка, которого ты не хотел, в мире жизни, которую ты не планировал или планировал не так. — Говори, — сказал Диэго.