Три мужских сердца, бьющихся не в унисон

Свет Озарил мою больную душу. Нет, Твой покой я страстью не нарушу. Бред, Полночный бред терзает сердце мне опять. О, Эсмеральда, я посмел тебя желать. Мой тяжкий крест — уродства вечная печать, Я состраданье за любовь готов принять. Нет, Горбун отверженный с проклятьем на челе — Я никогда не буду счастлив на земле. И после смерти мне не обрести покой, Я душу дьяволу продам за ночь с тобой.

Когда он только появился в лечебнице, студент, подрабатывающий в ночные смены санитаром, окрестил его Голлумом. Наверное, за бледную кожу, жидкие волосы, чрезмерную худобу. Скорее всего потому, что разговаривал сам с собой: спорил, жаловался, устраивал обсуждения. Вот только знатоков Властелина Колец среди персонала лечебницы для душевно больных не оказалось, студент уволился, прозвище забылось. Позже стали окликать Каспером. Потому, скорее всего, что иногда ходил совершенно бесшумно, появляясь словно из ниоткуда. Он отзывался — замирал, слегка поворачивал голову, так оно за ним и осталось, это прозвище. Настоящего имени так и не выяснили. Никому не пришло в голову, что тощий, еле передвигающий ноги бомж, постоянно бормочущий себе под нос, мог добраться в Сан-Диего аж из Нью Йорка, поэтому проверяли по базе данных пропавших без вести только по данному округу. Когда-то давно, несколько лет или жизней тому, его звали Ником и был он вполне успешным биржевым брокером. С детства любил математику, с лёгкостью проводил сложнейшие расчёты в уме, в университете увлекался квантовой физикой, молекулярной химией, языками программирования. С интересом следил за программами исследования космоса и различными инновационными разработками. Ник загружал свой мозг по полной, считая, что застой смерти подобен — заучивал стихи и отрывки прозы, сам пробовал писать и даже публиковаться, любил квесты и головоломки, бегло говорил на трёх европейских языках, параллельно изучая китайский, так, для общего развития. Обучаясь в университете получил два диплома — кроме финансовых дисциплин изучал историю искусств, факультативно посещая курс живописи. Биографии творцов прошлого и современности Ник цитировал наизусть, помнил в мельчайших деталях особенности выдающихся творений, стиль, скрытый посыл, фактуру, использованные материалы, их источники. Ник следил за своим здоровьем — питание строго по часам, витамины, только полезные продукты, шкалу которых с содержанием микроэлементов и калорий он тоже мог рассказать хоть ночью спросонья. В какой-то момент его мозг дал сбой и разделил одну личность на несколько. Одна хотела рисовать или сидеть на проспекте, играя на гитаре; другая писать стихи, третья отправиться в пиццерию и наесться, наконец-то, до отвала. Однажды утром Ник сел в машину и пропал. Нашли его во время плановой полицейской осенней зачистки, под мостом, где тогда ещё безымянный Каспер обитал несколько месяцев в коробке из-под холодильника. В государственных больницах не задерживался подолгу — не было страховки, и после долгих мытарств по многолюдным палатам безымянного пациента взяла под своё крыло церковь. Лечебница располагалась на территории храмового комплекса, в старом, можно даже сказать старинном здании, и рассчитана была изначально всего на десять человек. Это в начале прошлого века, когда у людей имелось несколько иное представление о границах личного пространства. Потом из комнат на одного пациента сделали двойные, а там и ещё по две койки вдоль стен добавили.       — Так не хочу идти в палату к Кастеру, он такой… мерзкий! Девушек из школы медсестёр отправили в лечебницу на практику: смотреть, запоминать, помогать. Вот, ужин отнести тем пациентам, кому сложно выбраться в общую столовую.       — Да ладно тебе, вполне сносный псих. Бормочет только постоянно: а кто это там пришёл? А, это новая медсестра, принесла нам кашу. Нет, не кашу, а жидкое овощное пюре. Очень, очень жидкое. Мы не хотим такое. Нет, не хотим. Практикантка, кривляясь, вполне похоже изобразила бедолагу и обе посмеялись, не прекращая при этом спорить. «Вот сама и неси ему ужин, раз так нравится!» «Сама неси, я утром ходила!» Эми, протирая пыль с подоконника, покачала головой. Она отработала здесь уже два месяца и постепенно втянулась. Поначалу думала, что сама умом тронется, каждый день вымывая полы с карболкой и выбрасывая мусор в баки на улице, но… время шло, ей выделили светло серый форменный халат, отдельный шкафчик в раздевалке, а работа перестала казаться сущим адом. Может привыкла. Может взрослела.       — Давайте сюда поднос, я отнесу, — предложила со вздохом.       — Но… так вроде не положено, — практикантки почти согласились, совесть немного сдерживала.       — Да все уже разошлись, а дежурная медсестра как раз ушла кофе пить. Хлеб Эми заранее достала из упаковки и одноразовую ложку тоже.       — А это зачем? — удивились девушки.       — Не знаю, но он так меньше нервничает, — пожала плечами Эми, толкая дверь бедром, руки были заняты. Пациентов было не много, так что она легко запоминала, кого и как проще успокоить. С кем можно перекинуться парой фраз, а кого лучше не задевать даже взглядом. С Каспером же вообще сложилось немного иначе, но Эми не собиралась говорить об этом болтливым практиканткам. Да и вообще никому. Отец Джон, не скрывая удивления, когда Эми выбрала отработку именно в лечебнице, долго и нудно проводил инструктаж, отдельно подчёркивая, что панибратство с пациентами запрещено. Её дело — мыть полы и пыль протирать.       — Привет, — дверь Эми оставила приоткрытой и никогда не поворачивалась к пациентам спиной, как её и учили, но улыбнулась. Потому что Каспер, сидевший раскачиваясь на кровати, буквально засиял, завидев её.       — К нам пришла Эмилия, — радовался он. — Красивая Эмилия. Добрая. Принесла Касперу ужин. И ложку. Эмилия не забыла ложку для Каспера, как другие. Только он называл Эми полным именем и это, почему-то, не вызывало у девушки раздражения. И комплименты тоже не казались лживыми, потому что Каспер в целом сразу прямо говорил всё, что думал. Ложку и хлеб ему иногда не удавалось извлечь из бумажной упаковки, а потому он их «не видел». Пальцы не слушались — руки тряслись, опухшие суставы плохо двигались. Словно мозг, разрушаясь, стремился уничтожить и тело. Конечности вытягивались, Каспер терял вес, постепенно хуже видел и слышал. Стремясь отгородиться плечом от всего мира, он сутулился всё больше, так что казался почти горбатым. Девушка появлялась в его комнате в сияющем ореоле — и ничего, что это от её халата отражался свет лампы в коридоре, — он видел именно так. Так и нарисовал. Поначалу никто не понял, что произошло — тихий, почти незаметный Каспер, напал в комнате отдыха на другого пациента. Оказалось — попросил карандаши, а тот не понял. Никто не стал разбираться, зачем и почему, только Эми принесла вечером в палату несколько листов и простой карандаш. А через несколько дней Каспер вручил её портрет — сходство оказалось удивительное, от силуэта, обильно заштрихованного, расходились светлые лучи. И пусть лист был изрядно помят, девушка бережно хранила подарок в шкафчике. Ей никто до этого не признавался в любви, пусть и без слов.       — Скоро Рождество, — Эми пристроила на стол, когда забирала поднос, небольшую елочную ветку — с ладонь, с обрывком золотистой мишуры. — Ты же придёшь на спектакль?       — Да, Каспер придёт. Посмотреть на Эмилию. Эмилия добрая. Остальные злые.       — Они не злые, ты чего. Это же пьеса, не по-настоящему, просто роли такие. Девушка давно ушла, а он всё сидел, сжимая в скрюченных пальцах еловую ветку. Мишура шуршала. Пахло хвоей — так знакомо, а он не мог вспомнить. Хотел, но не мог. Хотел прикоснуться к Эмилии, пусть невзначай, к рукаву халата, но не решался — вдруг больше не придёт? Девушка тоже о чём-то напоминала. Нет, не вспомнить.       — Красивая Эмилия, — бормотал засыпая. — Каспер придёт.