На мой риск и твой страх

Господин Ниджи, кажется, действительно старался, как мог, — дня три. Каждый вечер он послушно проводил с Козеттой пару часов, изо всех сил с ней общаясь: ей приходилось говорить за двоих, потому что господин Ниджи не только не собирался ей помогать но и, похоже, большую часть её болтовни просто пропускал мимо ушей. Может быть, это было и неплохо, меньше его раздражало. Но всё-таки очередным вечером сдержаться не смог и, перебив рассказ Козетты о том, какую интересную древнюю поваренную книгу она обнаружила в королевской библиотеке — теперь-то она имела право там копаться! — неожиданно рявкнул: — Да заткнись ты! Козетта осеклась на полуслове, голосовые связки просто отказывались издавать звук, рот словно онемел, не позволяя выдавить ни слова. Господин Ниджи замахнулся, Козетта зажмурилась, но в последний момент ощутила, как возвращается способность говорить, и пискнула: — Пожалуйста, не бейте! И осторожно приоткрыв глаза, смогла увидеть, как рука господина Ниджи неестественно дёргается, прекращая движение. — Ах ты маленькая дрянь! — возмутился он. — Прошу прощения, — Козетта смотрела в пол, не в силах поднять взгляд. Она пообещала, что не будет пользоваться своей возможностью заставить его что-то делать или не делать, но лучше уж было нарушить обещание, чем получить сокрушительный удар. Козетта ещё слишком хорошо помнила свои ощущения от того раза, когда господин Ниджи сорвался и выместил на ней злость. Может быть, она бы до сих пор тряслась от страха и убегала прочь, завидев кого-то из королевской семьи, если бы не этот безумный поворот со свадьбой. Но теперь — Козетта осознала это вдруг, в один момент, — она уже не так боялась господина Ниджи. Не только потому, что имела над ним какую-то власть, но и потому, что увидела его другую сторону. Не хорошую, а просто — другую. Оказывается, даже жуткие принцы Джермы не могут быть жестокими хладнокровными чудовищами двадцать четыре на семь. Иногда они такие усталые, что у них нет сил ругаться, иногда они могут смеяться над собственной бесхитростной шуткой, а когда они сладко спят, то из уголка рта у них стекает слюна… У него, поправилась Козетта в своих мыслях. Она по-прежнему ничего не знала о королевской семье за исключением господина Ниджи. Но ей и её непрошенного супруга было более чем достаточно. Этот самый супруг сейчас смотрел на неё в крайней степени раздражения, лицо скривилось в некрасивую гримасу. Но ударить Козетту он больше не пытался. — Мне бы очень хотелось, — медленно начала она, тщательно подбирая слова, — чтобы вы меня не били. Если я что-то делаю не так, вы могли бы просто сказать об этом. Я постараюсь исправиться. И, — она всё-таки посмотрела ему прямо в глаза, выдержала, — я специально не прошу вас об этом, просто говорю. Раздражение на лице господина Ниджи медленно превращалась в задумчивость. — Хочешь, чтобы я сделал это добровольно? — наконец уточнил он. — Надеюсь, что вы так поступите, — смиренно подтвердила Козетта. — Нам надо как-то научиться уживаться вместе. Господин Ниджи надолго задумался, словно примерял на себя саму удивительную идею: как это, он — и не будет вести себя как эгоистичный жестокий подонок. Пришёл к какому-то одному ему известному выводу и выплюнул: — Больно умная. Как будто я не знаю. И пусть остаток вечера он Козетту игнорировал, словно её вообще в комнате нет, но хотя бы не пытался ударить, не ругался и не прогонял прочь. Козетта решила засчитать это за свою маленькую победу.

***

Мало что в жизни Ниджи ненавидел так сильно, как чувство собственной слабости. Армия Джермы была непобедима, в этом он не сомневался, но иногда победа доставалась непросто. Ни к чему в жизни Ниджи не испытывал такого отвращения, как к травмам собственного несокрушимого тела. Каждое напоминание о том, что он всего лишь человек — пусть и гораздо лучше и совершеннее прочих, — отдавалось внутри горечью. Ниджи не беспокоила боль, его беспокоило знание об этой боли. Запылённый и подранный плащ с цифрой «два», которую почти раскроило надвое, обгоревший костюм — всё это жгло взгляд, напоминало о том, как близко было поражение. Мышцы горели от усталости, заставляя снова и снова чувствовать себя слабым. Больше всего Ниджи хотелось как-то выместить свою злость, разорвать кого-то на клочки, что-нибудь сломать, разрушить, стереть в пыль, но ему ни на что бы не хватило сил. Братья и сестра рядом с ним ковыляли такие же подавленные и раздражённые. Правая рука Ёнджи перекрутилась под каким-то крайне неестественным углом, и в разломах периодически мелко искрило, по лбу Ичиджи расползлась красная клякса крови, которая сначала показалась всем выбившейся из причёски прядью, но теперь постепенно темнела, подсыхая на морском ветру. У Рейджу, как и у самого Ниджи, видимых повреждений не было, но она то и дело спотыкалась и невольно прикрывала рот ладонью, словно её тошнило. Они ничего не говорили друг другу, слишком вымотанные, чтобы вести беседы. Вернулись в замок и, даже не попрощавшись, разбрелись по сторонам: Рейджу свернула к своей башне, Ичиджи и Ёнджи, придерживая друг друга, убрались в сторону лабораторий. Ниджи с отвращением прислушался к себе. Пожалуй, его потрепало меньше братьев, специальная помощь не потребуется, просто надо отдохнуть. Рухнуть в кровать и проспать часов двенадцать, а лучше четырнадцать. Очки надёжно защитили глаза от жирного густого дыма, но под веки всё равно словно песка насыпали. Ниджи двигался механически, как бездумный клон, которому отдали приказ. Добравшись до своей башни, он скинул с себя обгоревшие остатки костюма, прямо на пол посреди комнаты, ушлёпал босыми ногами в ванную. Сначала хотел завалиться в горячую воду, но побоялся, что не найдёт в себе силы встать, а такого позора он бы сегодня уже не выдержал. Так что залез под обжигающий душ, наслаждаясь тем, как кипяток смывает с него грязь, выгоняет из мышц напряжение. Он потерял счёт времени, как будто отключился, растеряв все мысли — хотелось бы верить, что всё-таки не отрубился позорно под этим душем, не растоптал окончательно собственную гордость. Спохватившись, выключил воду, наскоро вытерся, оделся и вышел в спальню. Увидев его, Козетта поперхнулась своим «добрый вечер», это развеселило бы Ниджи, если бы у него остались силы веселиться. Придерживаясь своего великолепного плана, он добрался до кровати и рухнул в неё ничком. — Сегодня обойдёмся без общения, — проговорил Ниджи в подушку. — Что с вами случилось?! — проигнорировала его слова Козетта, подскакивая к нему. — Ничего, — огрызнулся Ниджи, не желая распространяться о своём позоре. — Вам нужна помощь! — продолжала кудахтать над ним чёртова дура. — Я могу позвать доктора!.. — Не надо никого звать, — сквозь зубы процедил Ниджи. Смирившись с тем, что общения, видимо, не избежать, он перекатился на спину. — Мне просто надо отдохнуть, — предельно спокойно сообщил он Козетте. — Набраться сил. — Эти ссадины и ушибы надо обработать, — неожиданно строго заявила она. — Если не хотите, чтобы я звала доктора, я сама это сделаю! — и для убедительности уточнила: — Я умею. Благодаря вам. Это что, она сейчас его укорить попыталась? Это что, его правда едва заметно, практически неощутимо задело? Губы Козетта поджала весьма решительно и брови свела к переносице строго, но в глазах плескался страх, словно она запоздало сообразила, что ляпнула такое, чего говорить не стоило. Тем не менее, она не извинилась. А посчитав молчание Ниджи за согласие, принялась действовать. Отвела в сторону его обвисшую влажную чёлку, осмотрела лицо. — Эй! — возмутился самоуправством Ниджи. — Я оцениваю повреждения, — пробормотала Козетта. Теперь она сосредоточилась на своей заботе настолько, что забывала бояться и извиняться. А Ниджи забыл о том, как его раздражает собственное состояние и бесит дура Козетта, до того его захватило это новое и неожиданное зрелище. Козетта не тряслась, не нервничала, не пыталась ему угодить, а действовала чётко и уверенно. Он вдруг подумал, что именно так она, наверное, руководит на своей дурацкой кухне, заставляя всю эту толпу придурков-поваров выполнять то, что ей надо. Это почти как руководить армией, только в результате не государственный переворот или выжженный дотла остров, а обед для королевской семьи. Но по сути — очень похоже. Козетта выглянула за дверь, отдала вполголоса кому-то указания — он не разобрал, кому и какие, — снова вернулась к лежащему на кровати Ниджи, притащила откуда-то аптечку и принялась методично обрабатывать ссадины. — Ни черта со мной не будет, — попытался объяснить ей Ниджи. — Я же принц Джермы. На мне всё заживает в два раза быстрее, чем на обычном человеке. — А так заживёт в четыре, — Козетта оказалась умопомрачительно упрямой. — И болеть будет меньше. — Мне плевать на боль, — скривился Ниджи. — Но вы же её чувствуете, верно? — уточнила Козетта и сильно ткнула в ссадину у него на лбу влажным ватным тампоном. — Отомстить за всё мне надумала? — оценил подлость Ниджи. — У вас ран не хватит, — парировала Козетта. — И я всего лишь хочу помочь. Если вы способны почувствовать боль, значит, без неё будет лучше. Разобравшись со всеми повреждениями, она поднялась с кровати. — Постарайтесь сразу не уснуть, — попросила она, — я скоро вернусь. Ниджи до того любопытно стало, что будет дальше, что он действительно постарался. Но всё же не сдержался, задремал слегка, пропустил момент, когда Козетта вернулась — и первым делом по пробуждении отругал себя за это. — Проснитесь, пожалуйста, — Козетта вежливо и очень аккуратно встряхнула его за плечо. Ниджи открыл глаза. Козетта тут же боком присела на край кровати рядом с ним и протянула ему исходящую паром здоровенную кружку. — Это что? — поинтересовался Ниджи. — Бульон, — Козетта впихнула кружку ему в руки. — Он поможет восстановить силы. Выпейте. Даже если бы она не просила его, Ниджи бы и не подумал отказаться. Он вдруг почувствовал, насколько голоден, аж живот свело и рот слюной наполнился. Бульон Ниджи прикончил в три глотка. Козетта забрала у него из рук опустевшую кружку и поправила ему подушку. В голове вдруг шевельнулась неожиданная мысль о том, что ему действительно приятно. Эта дурацкая забота всё ещё казалась Ниджи бессмысленной и нелепой, но он был рад, что не потребовал от дуры Козетты убраться прочь или оставить его в покое. Даже сама Козетта казалась ему теперь не такой раздражающей — может, дело было в том, что она не мямлила и не тряслась, а вела себя как нормальный человек? А над братьями его сейчас никто так не суетится, подумал Ниджи с неожиданным чувством превосходства. — А теперь вам надо отдохнуть, — сказала Козетта. — Я сам знаю, что мне надо, а что нет, — огрызнулся Ниджи. — И вообще, чего это ты тут раскомандовалась, совсем страх потеряла? Какое право ты имеешь мне что-то указывать? — Я ваша жена! — строго напомнила Козетта и тут же густо покраснела. Ниджи не сдержался, захохотал в голос, не обращая внимание на ноющую боль в рёбрах. Козетта прижимала ладони к пылающим щекам и пыталась смотреть куда угодно, только не на него, и от этого зрелища становилось ещё веселее. Удивительное дело, день выдался ужасный, и вечер обещал быть отвратительным, но из-за Козетты всё стало куда как лучше! — А теперь я буду спать, — сообщил Ниджи, отсмеявшись. — Я с самого начала сказал, что мне просто нужно выспаться. Он ожидал, что тут же вырубится, однако сон приходил неумолимо, но как-то медленно, словно нехотя. Глаза уже было не открыть, но Ниджи не переставал слышать, как Козетта ходит по комнате, чем-то шуршит, шумит водой в ванной. Невольно отмечая каждое действие, он пытался представить: вот это она убрала прочь опустевшую кружку из-под бульона, а сейчас припрятала свою аптечку, а теперь… что-то ещё… Сознание понемногу заволакивало туманом, но всё же, когда Козетта нырнула к нему под одеяло, Ниджи ещё не спал. И наверное, сохранял способность связно мыслить. Или нет, судя по тому, что задал вопрос: — Зачем ты всё это сделала? Он почувствовал, как Козетта вздрогнула от неожиданности — наверное, думала, что он давно уже дрыхнет. — Потому что я знаю, как это больно и неприятно, — сказала она. Ниджи показалось, что в её голосе прозвучал вызов — еле слышный и какой-то жалкий, но прозвучал. — Но я о тебе так не заботился, — напомнил ей Ниджи. — А наоборот… Он не стал договаривать «был причиной твоих травм», они оба и так это знали. — Да, — подтвердила Козетта, помолчала немного и закончила вполголоса: — Наверное, я лучший человек, чем вы. Быть хорошим человеком — это глупость, конечно, полная глупость. Все хорошие люди были слабаками и неудачниками, и Ниджи никогда не хотел быть одним из них. Неожиданно вспомнился придурок Санджи, и Ниджи бы непременно сплюнул в отвращении, если бы не начал уже проваливаться в сон. Так что вместо этого только подтвердил: — Наверное.