Божество моё

Стен, закопченных огнём безудержного гнева и злости — на самого себя, — он касался почти нежно, стараясь не стереть ни одной чёрточки, написанной поверх черноты. Раньше он думал, что лживые слова о чувствах — отражение потребности и эгоизма, — и их лепетали все, кроме матери, да тётушки, пожалуй, — льстиво и лицемерно вкладывая в уши юного князя. Да даже братец, небрежно отвечая на робкий вопрос уж слишком легко и походя озвучил не значащее ничего слово. «Люблю». Ци Жун не сомневался тогда, он точно знал, что это ложь. Хотя, где-то очень глубоко, очень, очень глубоко в душе и верил в обратное. Пытался. Теперь же, глядя на сочетание иероглифов, он испытывал такую гамму чувств, которая, как не анализируй, объяснению не поддавалась. Цяньцю врать не умел. Бесхитростные попытки умолчать о чём-то смешили демона. Самый лучший враг писал на стенах пещеры людоеда о любви. Не слишком ровной походкой, он шёл по сводчатому пепелищу, следуя указателям и щурясь от щиплющего ощущения под веками и в уголках глаз. Смешные фигурки на закопченных стенах лишь в общих чертах отображали принадлежность к обитателям. Вот этот, колющий дрова мечом — так точно Небожитель. А этот, с карикатурно длинными ушами, обнимающий кувшин — он сам. Несомненно, блажил и матерился Ци Жун от счастья. Обида, поспособствовавшая недавнему пожару, и недоверие, конечно, никуда не делись. Но он же, блядь, Непревзойдённый с оговоркой. Чтобы вот так повёлся?! Да ни за что. Ци Жун отказывался верить, что спутник всех его теперешних «бед» не преследовал какой-то цели и все эти медвежьи топтания творил вокруг его персоны — вот просто так. Хах, знать бы, откуда ноги растут... Но он узнает. Обязательно узнает. Шагая дальше, по знакомым лабиринтам своей покинутой обители, Лазурное Бедствие вело само с собой весьма далёкий от цензуры диалог. Ему ли, блядь, не знать Цяньцю так хорошо, как не мог бы похвастаться никто из ныне живущих?! Да как облупленного! От родинки за ухом и до напоминания из детства — шрамика на внутренней стороне левого бедра. Да чтоб сралось всем стоя... Оглядываясь на прошлое, демон сам себе бы ни за что не признался, что, разочарованный в своём первом и, казалось, непогрешимом, чувстве к брату, — он изберёт, сначала, объектом насмешек этого мужчину, будет следить за ним, подло подглядывать и привыкать. Знать его запах, узнавать его голос, помнить повадки. А потом... Когда всё изменилось? Юнань исчезла точно так же, как остыл прах и пепел Сяньлэ. Ци Жун невероятно гордился своим вкладом в разрушение чужого дома, ненавистного до рвоты, — чего уж вспоминать об удовольствии, пусть и издалека, но любоваться таким прекрасным в искажении гнева и горя лицом... И любоваться им, скуля от невыносимого желания, упрямо выгибаясь, скалясь и хрипло сквернословя под крепким телом божества войны. Лазурный призрак обхватил себя руками, чуть раздражённо дёрнув уголками губ. Бог, Генерал Тай Хуа, слепой в своём горе и гневе, должен был вечно оставаться марионеткой в тонких изящных руках Ци Жуна. Каждая встреча могла бы становиться бойней, если бы меч бывшего наследного принца Юнань покидал ножны раньше, чем демон успевал вдоволь поизмываться. Роняя ядовитые и злые слова, обругивая мёртвое королевство и его людей, сквернословя и насмехаясь, юный мёртвый князь, сам того не замечая, делал шаги вперёд, позабыв про тактику отступления для сохранения собственной черной душонки. «Что я могу сказать об этом месте? Отвратительное! Было. До тех самых пор, пока я не остался здесь с тобой...» — Прочёл — и сплюнул. Словно желчь ещё могла бы обжигать застывшее от спазма горло. — Да чтоб тебя, Цяньцю! Чтоб... — И дочитал: «Иди на озеро, где мы с тобой увиделись, спустя...» Игра надоедала, раздражала, бесила — но Лазурный демон шёл, куда вели последние слова в пещере. Остановился лишь на берегу, среди корявых, мёртвых по зиме, деревьев. Когда это случалось последний раз? Пожалуй, настолько давно, что могло б не быть и правдой. И повод был другим. Худой и грязный, избитый, раненый человек, лежавший в изумрудном мхе среди болота, рыдал самозабвенно и беззвучно, без слов творя бессмысленные молитвы глухому божеству, слепому божеству, мешая их с проклятиями, на которые тратил последние крупицы сил. Закатное солнце освещало зеркальную гладь озера и водные фонарики, наполненные колеблющимся пламенем. Их было совсем немного и сделаны они были впопыхах, нескладно топорщась прутьями каркасов и шелестя пергаментом, но выглядели... тепло. Оранжевые огоньки светили слабо и мягко, но разгоняли не только подступающую ночь. У кромки неподвижной тьмы стоял всё тот же человек, такой же худой и бледный, смотрящий в отражение на глади темных вод среди колеблющихся теплых огоньков — и точно так же, беззвучно, не дыша и не сглатывая душный ком в горле, плакал, позволяя блестящим каплям катиться по щекам. Бесцветные губы слегка шевелились, повторяя слова, засевшие в сознании — но то была молитва другому богу. Своеобразная. Он знал, что даже этот шепот будет услышан. «Ты нихуя не дождёшься сожалений о прошлом, бог. Я не умел и не умею сожалеть, — или хоть в чем-то сомневаться. Возможно, хах, я допускаю, что лучшее решение — убить тебя. И, если ты меня обманешь, если ты посмеешь отвернуть свой лик от этого Непревзойдённого — я вечно буду твоим кошмаром». Ци Жун молился и ругался и всё, что покидало заветренные губы уж точно больше походило на угрозы. Словно он боялся сказать то самое, важное, о чем шепчут у подножия величественных статуй в храмах верующие. А он таким и был — тем самым нищим, кто потратил подаяние на палочку благовоний, а не на хлеб насущный, чтобы доказать... Что любит божество. Подвесив дужку выловленного фонарика на подходящую ветку, демон отправился к последнему порогу, с каждым мгновением всё ускоряя шаг. И торопился юный князь Цзинь не в храм пред лик Се Ляня — он почти бежал в свой новый дом. Ветхий храм был слабо освещён, а хрупкая, худая, почти что зыбкая фигурка мчалась по горной тропинке вверх, прочь от воды и от сомнений. Хотя бы на сегодня. И звонко, с эхом, юноша в лазурно-изумрудных одеждах кричал: — Эй-эй! Цяньцю! Я дома!