Божество моё

Пнув безликую, утратившую свежесть, чью-то голову от входа в свои «хоромы», Ци Жун сел на камень, заменяющий ему разделочный стол и занялся скручивание прутьев в... каркасы фонарей. Непревзойденный с оговоркой очень старался, судя по сосредоточенному выражению лица, сошедшимся к тонкой переносице бровям и «лестным» поименованиям инструментов — никак не собственных усилий. Фонарики выходили из под когтистых пальцев разные — и ровные, и кривобокие. Промасленная бумага украшалась так же, бесхитростно и грубо, совсем по-детски, с той лишь разницей, что нынче демон не стремился творить назло, — символами удачи, благоденствия и гротескными фигурками воображаемых поверженных врагов. Готовые фонарики выстраивались в ряды, как маленькое войско, заполняя всё пространство пещеры. Сама идея, сколь глупая, столь и вожделенная, пришла в голову Лазурному демону, как и любая иная. Внезапно. Само собой, он провёл с внутренним «я» мало цензурную дискуссию на предмет подражания, но сомнения рассеялись, стоило лишь пофантазировать на тему собственной непревзойдённости. Это ведь он, он сам, блядь, тратит своё драгоценное время, свои недооценённые силы за ради всратой традиции. Ну, и совсем немного — ради глупого божества. — Цяньцю, не знаю, чем ты уж там гордишься в своих храмах, но я, учти, уёбываюсь тут не за здорово живёшь. Своими собственными августейшими руками, между прочим. Это тебе не золотишко тратить на ярмарке! — Ци Жун бубнил, с азартом продолжая творить. Фонарики он не считал, ликуя внутренне от шелестящего объёма. Конечно, кто бы спорил, до одноглазой лицемерной псины ему было далековато... Но и подобной искренности ждать от Лазурного демона не приходилось раньше. К тому же, вся эта бурная деятельность тоже была внеочередной проверкой. Паранойя продолжала точить и без того не слишком крепкий рассудок Ци Жуна, а отсутствие соглядатаев, которые завсегда крутились вокруг любого божества, озадачивало и напрягало. Широкий жест со стороны одного из Бедствий мог, без сомнений, поставить под угрозу репутацию обожествлённого генерала Тай Хуа... С другой стороны, если Цяньцю отреагирует иначе... И вот об этом демон старался глубоко не думать. Не обнадёживать себя. Ни за что больше. Перетаскав все свои поделки к озеру, он принялся развешивать их на ветвях деревьев, расставлять на каменистых выступах, втыкая рогатины с гроздьями фонариков по берегу. Бумага шелестела, наполняя лес вокруг странным шёпотом — в прогалинах между деревьев больше не болталось вздернутых и вспоротых тел, только фонари, как призраки, покачивались на ветру в ожидании часа темноты. Пожевывая весьма кстати обнаруженную фалангу оставшейся от давешней трапезы руки, Ци Жун окинул критическим взглядом плоды трудов своих и удовлетворенно осклабился, педантично поправляя фитильки. Пусть только на божественной физиономии мелькнёт хоть тень брезгливости или презрения! *** Ци Жун подкрался со спины, едва сдерживая насмешку над беспечностью бога войны, и накидывая широкую ленту на глаза. Глупый вояка. Глупый враг. Полный идиот! — Подумаешь об этом позже. Не дергайся. Иди вперёд, этот Непревзойдённый не даст тебе упасть, — чуть подталкивая Цяньцю в спину, призрак принял на себя роль поводыря, шагая рядом с Небожителем. Холодные когтистые пальцы то и дело задевали тёплую руку, но желание сжать широкую мозолистую ладонь Ци Жун категорически отвергал, отрицал. Хоть и признавался, что стал питать к этому живому теплу тщательно скрываемую потребность. — Если я всё-таки упаду... — Голос Цяньцю, низкий и глубокий, вместе с преступно беспечными смешками, заставлял демона ощущать обжигающий жар, медленно заливающий кончики длинных ушей. Это будоражило и бесило одновременно, хотелось и дать хорошего пинка, и продолжать выслушивать весь этот дурацкий трёп и шуточки, такие же грубые и прямолинейно-предсказуемые, как тот, кто их озвучивал. Но что-то же скрывалось в этом блядском тембре голоса, хах... Это что-то позволяло терпеть, придерживая многочисленные комментарии о скудоумии и простоте. Цяньцю шёл уверенно, доверчиво склоняя голову, прислушиваясь к бормочущим ругательствам спутника и продолжая, мать его, хранить улыбку на лице! Взволнованную, отражающую любопытство и радость неизведанного. На озере посреди леса уже скопился сумрак, фонарики качались, ударяясь друг о друга, но не горели, белея призрачными пятнами на фоне тёмных вод и чернеющих стволов деревьев. Добравшись до берега, Ци Жун довольно грубо дернул бога за рукав, сцедив шёпотом: — Повязку я сниму, но если ты попробуешь открыть глаза, я выдавлю тебе их и запихаю туда, где им быть в самый раз, услышал? — Небожитель на колкость не ответил, благодушно кивая и жмурясь сильнее, стоило полоске ткани соскользнуть с лица. На щеках цвели темнеющие пятна румянца. — Чего ты лыбишься? Я что, сказал что-то смешное, а? Или ты рассчитываешь на благосклонность этого Непревзойдённого? — Ци Жун язвительностью маскировал собственное, невесть откуда взявшееся волнение. Искренность и это грёбаное, ничем не оправданное доверие точили стену злости и ненависти не хуже горного потока, способного смести плотину. Где-то там, позади, столетия назад, этого так не хватало... Взмахнув рукой, вложив немного силы, Лазурный демон заставил все фонари сорваться с веток, с камней и жердей, и с шелестом призрачной птичьей стаи подняться в воздух, зависая над озером. Тонкие, предательски дрожащие пальцы коснулся руки Цяньцю, ища опоры и тепла, став тем самым сигналом, разрешением открыть глаза. Лазурное пламя метнулось к пергаментным лампадам, рассыпавшись на сотню крошечных огоньков. Поток фонарей по широкой спирали поднимался к небу. Да, это не было чем-то грандиозным — но за один взгляд своего бога демон готов был утопить всю Поднебесную в холодном пламени, создать свой Млечный путь, лишь бы этот идиот в золотых доспехах всё так же счастливо смотрел вслед уплывающим огням. Небьющемуся сердцу стало незнакомо тесно в клетке рёбер. Цяньцю восторженно переводил взгляд тёмных глаз с лазурной ленты в небесах на сутулого, ощетинившегося раздражением на собственные мысли, Ци Жуна. Не слишком долго. Расчувствовавшись и осмелев, точнее, обнаглев в корень, добродетельный генерал Востока сгрёб демона в охапку, в медвежье объятие, приподнимая над землёй. Красивое, выразительное наивной мимикой лицо божества внезапно оказалось настолько близко, что почти Непревзойдённый малодушно вякнул, взбрыкнул ногами и замер, стоило сойтись теплу и холоду, мягким, чуть обветренным, сухим губам коснуться тонких и бескровных. «Ааааооооээээ!» — возопил рассудок. Колоть дрова мечом Цяньцю умел гораздо лучше, чем целоваться. Впрочем, Ци Жун здесь не мог польстить себе — он неумело раскрылся навстречу тёплому глотку дыхания, интуитивно лизнув поддавшиеся языку губы божества. И всё. Последующие мгновения оба созерцали отражение друг друга в неподвижных взглядах, прежде чем демон получил свободу, а Небожитель — не слишком-то убедительный тычок в плечо. — С праздником! — бывший Наследный принц Юнань, побагровев лицом, всё же очнулся первым. — Ага. С ним, блядь... — Ци Жун осоловело созерцал темнеющий силуэт спутника, избегая, однако, поднимать взгляд. Внутри всё ныло, как дрянной гнилой зуб, плескалось душной чернотой и желчью. Гнев, исказивший тонкие подвижные черты лица почти мгновенно сменился растерянностью, ошеломлённостью, — Ты ебанулся что ли?! — Выходило неубедительно, паскудно дёшево. — Благодарю! Я счастлив, что могу смотреть на это вместе с тобой! — Глупый бог пошёл в атаку с тем же рвением, с каким не столь давно охотился за ненавистным кровавым призраком и людоедом, словно и не замечая, как сильно кривится ощерившийся рот демона в попытках выдавить ком ругательств. Вцепившись в руку Цяньцю, капризный и злой мальчишка прислонился лбом к его плечу. Небожитель криво и неловко усмехнулся, грубовато приобнимая худые плечи Лазурного Бедствия. Свет, отражающийся в воде, нравился ему ничуть не меньше, чем расцветшее десятками огоньков небо. Все это напоминало ему о прошлом. Счастливом прошлом, после которого наступила тьма. Теперь эта тьма рассеивалась, уступая напору голубовато-изумрудного пламени, раньше казавшемуся безжизненным и холодным. «Твою ж мать... Твою ж... Стоило сдохнуть, чтоб, блядь, зажить?» — Ци Жун неуверенно кивнул самому себе, прикрывая неприятно слезящиеся глаза.