Изломанные отражения

За пустотой нет слов. За взглядом, полного формальдегидом, целая энтропия. Пахнет перекисью — Мидори бинтует пальцы под извиняющиеся речи аса. — Это спорт. Вещь подлая, выжигающая последние нервные клетки и делающая человека зависимым. Пахнет перекисью — Мидори небрежно махает рукой, мол забудь. Впервые за долгое время встала на блок и слегка порвала кожу между пальцами. Это нормально, такое случалось и раньше, но все вокруг так резко побежали за аптечкой, что даже неловко. Такеда вообще хотел вызывать скорую из-за того, что кровь не останавливалась — отстой полный. — Раз ты собралась играть в мужской волейбол, то должна привыкнуть, — протяжный вздох со стороны Укая. — А я по-твоему тут щас хнычу? — беспросветно, Изуки смотрит на счёт: школьники победили команду района. Мужской или женский — разницы нет. Везде наступают на горло одинаково и переламывают друг другу косточки, везде гонятся за очками, отдавая себя без остатка. У Мидори просто тонкая кожа, а потому синяков, ссадин и порезов больше, чем у других. Капилляры в глазах тоже лопаются чаще — заскоки генетики. Укай на очередное несоблюдение субординации даёт слабый подзатыльник, пока рядом воет Савамура об уважении старших. Она ебала это всё. Все правила и этикеты. У неё собственные принципы и понятия, которые так яро горят в поджелудочной у других. Мидори скажет учителю «идиот», если тот правда окажется идиотом. Мидори скажет какому-то третьегодке-старосте «пошёл нахуй», если тому действительно стоит сходить проветриться и не ебать ей тут мозги. Кейшин тащит её подальше от спортзала за шкирку — тренировка кончилась, а значит обещанный разговор в силе. Мидори чувствует себя манекеном, но плетётся лениво, из последних сил переставляя ноги. Презрение личины в сочетании с искренним уважением способностей, и как тут определиться, что чувствовать к этому наглому, очередному выходцу Изуки? Талантливая — спору нет; блестяще смышлёная с аналитическим складом ума, что позволяет налегке читать шаги соперников — очевидно; натренированная телом, гибкая и техничная без осечек — сто баллов сверху. Но ко всему прочему эгоистичная, пренебрежительная к советам, до устали гордая и мало терпеливая. Прямо нонсенс в мире волейбола! Хоть сейчас забирай в национальную молодёжку, при этом нанимая сто психологов и менеджеров сразу — обязательно ведь что-то вытворит, поставив на уши всю Японию. У неё ядра в глазах перемешиваются, будто сразу отрезая ему пути начала диалога. Она смотрит бесцветно. Нет, Укай спутал — совершенно не похожа на своего дядю, хуже даже отца. В Мидори есть стержень, который по кусочкам держит всё остальное тело, утыкается острием в гиппокамп, заставляя сопротивляться настоящим желаниям. Мидори идёт против ветра, прямиком к шторму. — Что насчёт организационной части соревнований и правил? — ему не очень-то хочется, чтобы в будущем с этим возникли какие-то проблемы. Очевидно местные СМИ заметят Изуки на площадке сразу же и сделают на этом особый акцент. Одна ошибка Карасуно — вся грязь польётся на неё. Никого не станет интересовать, что эта девушка играет получше остальных балбесов: грешница и так уже на ладони у репортёров много лет. Кейшин думает это заслуженно, но перед ним всё ещё семнадцатилетний ребёнок, которому просто чертовски не повезло в этой жизни. — Общество любит морально давить. Особенно на детей неугодных. — Всё в порядке, — Мидори ведёт головой, скрещивая руки на груди. — Мнение общественности мне безразлично. Моя фамилия и так ежедневно мелькает в жёлтой прессе. Смирение, проникшее под эпидермис, но всё ещё виновная. Всё ещё грязная и нарочито выделяющаяся на фоне других. Понимать мало, знаете ли, видеть тоже. Действовать не в угоду близким — вот это уже сильно. Укай закатывает глаза, потому что вопрос, блять, был совершенно в другом, но Изуки лишь улыбается погано. — Мы до сих пор немного общаемся с твоим дядей. После того, как ты заявилась ко мне в магазин, я написал ему, — а вот это уже плохо. Взрослые так любят лезть не в свои дела, хотя их никто об этом не просит. — Он сказал что-то типа «как бывшего кохая прошу, останови эту засранку и уговори вернуться обратно в Америку». Считает это реальным, представляешь? Укаю кажется, убеди он Савамуру отстранить Изуки от клубной деятельности, то та обязательно придумает что-нибудь ещё и проблем станет вдвое больше, чем сейчас. У неё в глазах бремя, а на щеках желваки ходят. Раз-два-три. Всем бы отъебаться от Мидори, на самом деле, принимать, как должное, и даже не обращать внимания на эту бледную фигуру. Раз-два-три. Она привыкла быть эпицентром, да только тенью — никогда. Наверняка, в последнем есть своё смирение, есть наконец покой. Раз-два- Пять? Не ври, там было ТРИ. Ведь суть в том, что по отношению к ней просто нельзя быть равнодушным, ещё раз (-два-три?) — Мидори всегда либо любили и восхищались, либо ненавидели и презирали. Это некое проклятие от звёзд, посланное в Танабату семнадцать лет назад. И от этого так душно-душно-душно до сжатых кулаков. Укай смотрит на неё непримиримо, пока она натягивает на голову олимпийку от безжалостного майского солнца — вновь забыла нанести крем. — Во-от как. Дядя идиот, очевидно. Также очевидно, что сделанного не изменишь и что пустыми словами обратить ситуацию в свою сторону не выйдет никогда. Именно по этой причине Мидори д е й с т в у е т, а не сидит припеваючи на другом континенте, лишь по вечерам вспоминая о разворачивающейся междоусобице в собственной семье. Всё ведь можно прекратить в одно мгновение. Рассказать правду, к примеру. Правда, вообще-то, уже давно рассказана. Она морщится от резкой боли в висках и поскорее отходит от Укая влево — мир идёт кругом, уменьшая прозрачность картинок наполовину. Аморфно и испытывающе реальность скользит прочь бегунков наложения, а гланды дрожат до боли. Инверсия души вперемешку с элегией покосившейся. Мидори сцепляет зубы да посильнее, пока солнце всё светит и светит. И светит. И с-в-е-т-и-т. Белым бело, а значит, пришло время для игры! На столе раскладывают три чисто белых карты, правил нет, но взять можно только одну: Ты берёшь первую, а от отца наконец приходит желанное сообщение «с днём рождения, дочурка». Ровно через год он заявляется к тебе на порог с тортиком, украшенным орехами и шестнадцатью свечами (у тебя аллергия на орехи, а сегодня исполняется семнадцать). Папу жаль, маму, молчавшую посреди коридора, тоже. Но почему ты-то не открываешь рот, разве не хотела этого? Сердце больше не сжимается от объятий, пока отцовского фигура впервые плачет в плечо так жалостливо, что дрожат колени. Ты думаешь: «Наверное, ему не стоило приходить». Наверное, ему больше шла роль призрака прошлого, забившего на тебя, на бывшую жену, у которой даже не осталось сил смотреть в его сторону, на сына, запершегося в своей комнате. Карта пустая — результат тоже. Папа вновь исчезает, но просыпаясь после очередного кошмара, ты наконец понимаешь одну простую истину. Ему жаль. Вторая про таблетки, способные подавить твою удушающую зависть. Теперь можешь искренне порадоваться за подругу и не сжимать губы, когда та расскажет о новых успехах. Ей тоже всегда хотелось быть просто услышанной, понимаешь? Хотелось улыбнуться в ответ на слова: «Это так круто! Поздравляю». Но все её достижения приравнивались к твоим неудачам, и блеск в глазах тух. Я не хочу общаться с лицемерной сукой, помешанной на личной выгоде — последнее смс и заблокированный контакт. Сейчас же всё иначе: ты глотаешь свои таблетки, пока она сидит у тебя на диване, показывая милые фотки с парнем. Банка почти пуста. Ты, кажется, тоже, ведь теперь единственное, о чём вы говорите, — о ней и только о ней. На третьей карте карандашом накалякан номер телефона. Чей он? Любопытство берёт верх, а потому пытливо стучишь по экрану и слушаешь долгие гудки. По ту сторону трубки раздаётся такое знакомое: «Ало?». Один разговор с человеком из прошлого, который ничего не сможет изменить между вами, но прояснит недосказанное, утаённое ранее. Ты спрашиваешь, почему они так поступили с тобой, почему обманули доверие, почему ушли, заставив нынешнюю тебя сомневаться в каждом. В ответ одно молчание. Оно режет слух, и вот палец ползёт прямиком на кнопку сброса вызова, но из динамиков наконец раздаётся: «Прости». Прости! Искренне ведь, тогда почему так яро злишься? Потому что причин, из которых ты много лет возводила замки в своих мыслях, не оказалось? Потому что все твои терзания и ночные истерики только что обезглавили одним «прости»? Погоди-погоди, а ты вообще уверена, что этот человек тебя вспомнил? Третья карта оказывается разорванной. Вот и всё. Дурацкие варианты, скажешь, но и у медали всегда две стороны. Вот только по шею погрязнув в переломанном и болезненном, ты так и не смогла увидеть последнюю четвёртую карту, лежащую на краю: ПРИМИ СЕБЯ ПРИМИ СЕБЯ П Р И М И С Е Б Я Правда — это плацебо от бессонниц, от ненависти ярой к самой себе и взрывов орбит в глазах напротив, знаешь? Мидори скатывается по стене и небрежно махает ничего не понимающему тренеру — всё в порядке, она просто не очень любит дурацкие игры, да и каждая карта ей чужда. Наверное. — В общем, мне нет до тебя никакого дела, — Укай облокачивается на стену, кидая в её руки бутылку с водой. Перегрелась на солнце, очевидно. Очевидно, у Изуки проблемы с башкой, однако вслух этого никто не скажет. — Просто не создавай ни себе, ни другим проблемы. Для парней из команды волейбольных клуб — это про пару юности, веселья и приятных воспоминаний. Не испорти ничего. И уходит. Мидори смеётся устало в собственные ладони от абсурдности этих слов и падает на зелёную траву. «Не испорти ничего» — повторяет вслух десятки раз. Рационализм внутри иррационализма, да ведь? Логика превыше всего, вот только, как выяснилось, некоторые животные тоже способны на жажду мести. Обезьяны мстят собакам за убитого детёныша, раненный тигр идёт по следам браконьера, чтобы разорвать в клочья, пока стадо слонов разрушают дома из-за погибшего сородича. Или, быть может, это лишь попытки устранить угрозу, из-за которой возник страх? — Всё ведь обязательно наладится однажды. Да, братец? — рука инстинктивно тянется к небу. Мидори знает, что нет. Ни черта не наладиться.

***

— Ты что, издеваешься? Проспала. — Откуда у тебя нахер мой номер, Тсукишима? Про-спа-ла. — Мне дали. П р о с п а л а. — Рада за тебя. На вопрос ответишь? — Как же ты уже всех зае… Хината, свали! — на неё находит чувства дежавю, когда она отбрасывает телефон подальше от себя. Во благо ушей. — Изуки-сан, это Шоё! Мы все тут пытались дозвониться до вас с самого утра, но вышло только у Тсуки. Вы как? Всё в порядке? — Вы уже начали? — Мидори неспеша плетётся в ванную, не особо желая отвечать на вопросы о самочувствии. День тренировочного матча с Некомой. Проебаться было сложно, но она успешно справилась — натощак закинулась снотворным с надеждой заснуть побыстрее. Мало того что не услышала будильник, так ещё и сейчас совершенно не соображает. Проблема на проблеме, но ей отчего-то весело очень. Мидори улыбается спутанно, косясь в отражение — синяков под глазами стало чуточку меньше. — Нет, мы только доехали. По дороге возникли кое-какие проблемы, и мы задержались… — по ту сторону трубки слышатся нервные смешки и ворчание Кагеямы. Видимо, опять Хината что-то натворил. — Вы ведь приедете, Изуки-сан? Я очень хотел сыграть с вами! Если выйдете сейчас, то успеете ко второму сету. — Ладненько, пока. — Стой- Мидори сбрасывает звонок и лениво вздыхает — вспомнить бы, куда наколенники положила. По возвращению в комнату взгляд падает на волейбольную форму, которую Киёко раздала всем на днях. На футболке красуется тринадцатый номер, на что она устало усмехается — в несчастливые числа не верит, конечно, но совпадение стоящее. Само её существование тоже, пожалуй, можно назвать несчастливым для окружающих. Вечно ведь приносит одни проблемы. Повзрослей уже. Да, надо было бы. По правде Изуки всего лишь инфантильный ребёнок, так яро считающий себя и особенным, и взрослым одновременно. По правде Изуки это всё прекрасно понимает, просто каждый раз думая, что поступает разумно, она на деле же делает выводы только посредством собственных эмоций и чувств. Но ведь ей семнадцать. В таком возрасте это простительно, разве нет? Простительно для других, для тебя — нет. Побыв в школе, Мидори поняла, что понятия не имеет, о чём общаться со сверстниками кроме волейбольного клуба. Она не стремится влиться в коллектив — всё равно ведь вскоре уйдёт, даже не попрощавшись. И всё же ей, наверное, тоже интересно, у какой сёдзё-манги сегодня вышла новая глава и какая песня стоит у старосты на рингтоне; интересно, почему у Миуры так загораются глаза, когда речь в классе заходит о скором фестивале спорта, и почему, несмотря на это, та всё равно не участвует. Мидори дура одним словом. Сначала полностью отстраняется от общества, подпуская к себе только Хаджиме с Тоору, а потом тоскливо подслушивает чужие разговоры в кабинете. Люди тянутся к ней — и плевать из-за внешности это или богатой семейки — да только смысл, если она отталкивает каждого. Думаешь, имеешь право на дружбу? Глаза разуй — в тебе нет абсолютно ни-че-го своего. Ты как мягкая игрушка с заплатками, напиханная хер пойми чем. Не смей даже давится жалостью к себе. Ты выше их. Выше их всех, но по-настоящему дружить с тобой никто никогда не станет: Ивайзуми и Ойкава тебя лишь по доброте душевной подобрали. Или, может быть, ты забыла, для чего именно поступила в Карасуно? — Не забыла, — Мидори произносит это сквозь зубы, сжимая в кулаке игровую футболку. Оранжевый цвет, кстати, её всегда бесил. … 15-13. Она успевает к середине первой партии, но высовываться пока не хочет, а потому лениво наблюдает за счётом с трибун. Тот факт, что Некома отстаёт от Карасуно всего лишь на два очка, довольно забавляет, но ничего не поделаешь — воронята пока слишком слабый противник для токийской школы, матчи которых Изуки изучила досконально. Ради собственного любопытства больше, нежели какой-то тактики — сокомандникам-то и словом не обмолвилась. Впрочем, так даже интереснее. Мидори закидывает ногу на ногу, скользнув носком кроссовка по голой щиколотке. Куроо сегодня в форме, вон как задирает нос у сетки и провоцирует Тсукишиму. Интересно, помнит ли он что-то о той ситуации или был настолько пьян, что наутро напрочь забыл? Хотя не столь важно, по крайней мере во время матча точно. Но Изуки всё равно задерживает на нём взгляд, пытливо кусая десну — укладка действительно дебильная. Пора бы уже заканчивать этот цирк, а то у Карасуно промах на промахе. Никак не получается у приманки нормально ударить. — Что такое, Шоё? Погодка сегодня не для полётов, да? — она облокачивается на перила и натягивает на себя очередную улыбку. Совсем скоро на Ойкаву похожей станет ведь. Всеобщее внимание тут же притягивается к ней. Мидори даже не пришлось прятаться за капюшоном, чтобы никто не заметил — настолько волейболисты и тренера были поглощены битвой на мусорной свалке. — А она сегодня в духе. Видимо, сон пошёл на пользу, — Сугавара смеётся, держа за шкирку Дайчи, хотевшего начать свои очередные тирады. — Ты че там прохлаждаешься, засранка? — а вот тренера никто сдерживать не в праве. — Сюда дуй быстро. — Как только свою громкость на пару децибел убавите, сразу спрыгну. — Через лестницу, Изуки-сан! Восторга воронов не разделяет лишь Некома, которая совершенно не понимает происходящего. Яку с Каем тут же грозно косятся на своего капитана, и тот примирительно поднимает руки в воздух — мол, я ничего не знал. Даже больше: Куроо совершенно не подозревал, что милая пьяница учится в старшей школе и связана с их соперниками. Ошибочка, однако. По всей видимости, тотальная, ведь она игриво подмигивает ему, и вся концентрация катится к чертям собачьим. По грязному играть решила, серьёзно? Стоящий рядом Кенма аж подпрыгивает, когда друг злорадно усмехается. В общем, Мидори не для эффектного появления половину сета проторчала на трибуне в роли наблюдателя. Интересно было посмотреть, как кошки будут справляться со странной быстрой первогодок, но те ожидаемо быстро приноровились: поставили на Хинату внимательного блокирующего. Довольно умный ход, вот только… — Слушайте, — во время тайм-аута она подзывает парней поближе. — Не люблю давать советы и подсказывать, но вас ожидаемо зажали в угол. — Давай уже выкладывай, что заметила, — Укай даёт нехилый подзатыльник, ибо нечего тут пустословить. Игра вообще-то. Мидори устало цыкает: — Короче им всё равно на победу в первом сете. Все их силы уходят на то, чтобы приноровиться к вашей супер-быстрой, понимаете? Даже удивительно, как вы продолжаете отдавать им очки, будучи в выигрышной позиции. — Она совет даёт или же намекает, какие мы никчёмные? — Тсукишима, заткнись и дальше слушай! Что нам делать, Изуки-чан? — от щенячьих глаз Шоё у неё каким-то магическим образом напрочь пропадает желание язвить. — Вымотать их связующего до конца партии — он не особо-то и вынослив. Заставьте его побольше побегать по площадке и наконец вспомните, что Хината ваша чёртова приманка, даже если Некома на это не ведётся. Але, Кагеяма, совсем забыл про других нападающих, а? — Мидори щёлкает у него перед носом, от чего щёки кохая покрываются стыдливым румянцем. — У вас ещё есть время, которое лично я бы потянула. — Но я хочу тоже забивать! — Знаю-знаю, Чиби-чан, я не предлагаю тебе сдаваться. Просто временно отступи, чтобы потом неожиданно напасть, окей? — она поднимает краешек губ, хлопая его по плечу. В глазах напротив мелькают солнечные вспышки, и Изуки соврала бы себе, сказав, что Хината ей безразличен или что раздражает сильно. Наверное, только слепой не увидит, что к нему она относится даже более снисходительно, чем к Тобио. Живой и яркий слишком — ранить будет больно, непозволительно. У неё, быть может, нет души или сердце наподобие камня, да только вот перед светом Шоё даже твёрдый гранит не устоит — разломается вдребезги. У всякой привязанности только один конец. Знает, но когда рыжик с лучезарной улыбкой возвращается обратно на площадку после её слов, Мидори не может не усмехнуться в ответ. Тренер, которого пару минутами ранее эта же особа выгнала со скамейки, лишь облегчённо выдыхает. Ещё не вышла на площадку, а уже излучает абсолютный контроль над ситуацией — даже соперники это чувствуют, и потому так встрепенулись. Теперь интересно, каким капитанам Изуки была в средней школе. Фильтровать слова она особо не любит, да и поддерживать не умеет, но каким образом к её словам тогда так прислушиваются? Укай перекатывается с носков на пятки, думая, что дело и не в опыте, и не в гениальных способностях. Впрочем, ладно. Мидори Изуки — слишком сложная головоломка.

***

— Она умная, — Кенма еле волочит ноги и, не дойдя до скамейки, падает на пол. — До этого Карасуно играли сумасбродно, полагаясь лишь на сеттера, но после её появление начали действовать более ээ…осознанно что ли. — Но первый сет всё равно выиграли мы! — Не радуйся раньше времени, Ямамото. Во-первых, мозг нашей команды чуть ли не в отключке, а во-вторых, нам уже доставили проблем прямиком со скамейки. Мы ещё не знаем, что она умеет на площадке, — Куроо садится рядом с Кенмой и вытирает пот с его лица. — А тот факт, что у них девушка в команде вас вообще не заботит?! Разглагольствования кого-то из кохаев Куроо оставляет без комментариев: во время матча пол неважен. Более того «Дори» на протяжении целого таймаута о чем-то разговаривает со своим сеттером, одновременно разминаясь. Даёт советы гению, хах? Очевидно же знала, что они ещё встретятся, потому тогда и сказала «до встречи». Очевидно же знала его, Тетсуро, а значит изучала игры Некомы. Куроо усмехается и прикладывает ладонь к вспотевшему лбу: тренировочный матч обещает быть очень интересным. — Тринадцатый номер довольно спортивно сложена и, как мы выяснили, умеет шевелить мозгами. Если её выведут в начале второго сета, то сначала просто понаблюдаем и затем уже будем решать, что делать. Всем ясно? — капитан хлопает стоящих близи сокомандников по плечу. — Пора. … Мяч неприятен. Ей не нравится он наощупь, не нравится цвет и даже форма. Шар. Круг. Круг — это цикл. Змея, кусающая собственный хвост из-за того, что стремится разрушить саму себя. Змея, голодавшая и принявшая собственное тело за добычу. В голове Мидори эти мысли проносятся за долю секунды — она впивается в мяч ногтями, отчего те неприятно гнутся наружу. Постоянство перерождения и умирания, чередование жизни и смерти, а ей уже слишком надоело считать, какой это по счёту круг. Каждый представляет своё существование по-разному: у кого-то это отрезок или закольцованная линия, у других табличка в виде большого календаря, где последняя ячейка отмечена крестом, либо построенный график. У неё же это архимедова спираль — начинаешь-рождаешься в самой середине, а после волочишь свою жизнь, наступая на одни и те же грабли: место и время разное, но ситуация идентична предыдущей. Конца нет. Мидори отчего-то уверена, что была в этом зале сотни, если не тысячи раз, да только на деле видит его впервые. И блокирующие перед ней стояли также, в этой же раздражающей красной форме. Сугавара также желал удачи, а она отвечала, что «удача» ей не нужна. Изуки знает, дежавю — это ошибка мозга. Ещё знает, что у неё в целом проблемы с кратковременными воспоминаниями, хранящимися в гиппокампе. Но Почему Она стоит здесь снова? Свисток режет слух. Она бьёт по мячу наотмашь, вновь идеально и вновь без осечек, но взгляд притуплен на сетке. Кажется, эйс. Затем второй и вроде третий — после улетает в аут? А нет, касание было. Сколько в общей сложности очков-то вообще? Мидори трёт глаза в надежде убрать *мыло*, но получается плохо — не может увидеть счёт с зоны подач. Тело покрыто стрекозами, а под длинными наколенниками чешется кожа. — Изуки-сан будто бы перевела себя в автоматический режим получения очков, — Хината перешёптывается с Кагеямой у сетки, прикрывая руками затылок. Конечно, ещё ни разу не было такого, что подачи Мидори не долетали, но всё равно как-то не хочется рисковать. — Вот бы и у меня такой был! Робот-волейболист, а, Кагеяма? — Просто заткнись, придурок. Хватит думать о ерунде. Она просто сосредоточена в отличие от некоторых. С о с р е д о т о ч е н а, ну, да ведь? И глаза — два продольных пустыря — режут по прямой, и пальцы-спицы бледны, как у утопленника. Рот приоткрыт, ибо не хватает воздуха в лёгких. Мидори мажет взглядом по залу, замечая, как Тетсуро трёт красное предплечье после попытки принять и усмехается от азарта — сплошная головная боль. Теперь точно блядский аут. Специально. Из-за вредности. — Она сейчас нас пожалела типа?.. — Она щас выебывается типа, — исправляет он Яку. По другому Куроо просто не может расценивать её позу с руками на боках и самодовольный оскал, так и говорящий «ловите фору, бездари». Мидори другая — не такая, какой была недавней ночью. Та кукла казалась сломанной и павшей, будто на ней лежала вся тяжесть небес, с которого свергли. Будто выкинутая обществом, раздавленная подошвой в убогом баре и спонтанно шепчущая «скорее, другим людям не нравлюсь я» она отсчитывала минуты до конца срока годности. Сначала Куроо подошел, чтобы помочь. Потом остался, потому что было жалко этого потерявшегося домашнего котёнка, …что оказался диким дворовым котом. Она сейчас даже ухмыляется по-другому, глаза лениво прикрывает иначе. Словно по-аристократски. Миллион слоёв масок — на выбор, только тыкни пальцем. Надо же, Богиня снизошла поиграть с ними в волейбол, так, чисто ради собственного интереса, чтобы поиздеваться и посмотреть, на что способны обычные смертные. Куроо больше не видит эту надломленность во взгляде, не видит дрожащих рук и эфемерную слабость в теле. Зато отлично видит импульс неясной злобы ко всему живому прямо перед собой. — Могла бы и сказать, раз знала. — Не пропей ты свои нейроны, то сам бы догадался, — так снисходительно пожимает плечами, что у парня сжимается челюсть. Почти до хруста. В его сторону Изуки, кстати, не поворачивается — слишком много чести, видите ли. Они обмениваются этими фразами тихо, когда оба стоят на передней линии по центру. — Подачи классные. Мидори в ответ молчит. Для неё это не комплимент, а всего-навсего констатация факта — небо голубое, правда горькая, а твои подачи классные. Высокомерность в чистом виде, ничего не поделаешь. Но блокирует она его каждый раз успешно, прямо налету считывает одновременно и Куроо, и пасы еле стоявшего на ногах Кенмы так, будто в шахматы играет. Нет, серьёзно, что она тут делает вообще? Некома сейчас вывозят лишь на неудачных быстрых атаках первогодок, да и то отстают по очкам. — Честно говоря, я думал, если Изуки-чан выйдет на площадку, то это поможет Кагеяме с Хинатой, ведь основное внимание она заберет на себя. Но у них все равно ничего не выходит, — Такеда подправляет очки, косясь на задумчивого Укая. — Играй мы с кем-то другим, то возможно было бы так, как ты говоришь, сенсей. Но эта команда видит все промахи и пользуются ими, Изуки против них хороша лишь потому, что осечек у неё нет. Некома не знает, что делать. Особенно, когда она в дуэте с гением-связующим. Эти двое даже не используют никакие сигналы — Тобио просто даёт пас туда, куда ей самой нужно. Природное чутьё, за гранью посредственностей, и Мидори с полным контролем своего тела может бить в любые углы, неудобные для либеро противников. А если же таких нет, то стрелять прям по рукам. Нехотя Укай признает её полезность, даже не как игрока — скорее, как опытного человека-стратега. И всё же ему совершенно не нравится игра Карасуно с Мидори на площадке, ибо неоднородная масса. Отторжение клеток. В компьютерных шутерах бывает такое, что против тебя попадается команда из пяти человек: четыре уж больно слабоватых, но соответствующих твоему рангу, но один скилловый и прокаченный. Таких обычно называют смурфами, и честно говоря, ситуация тут похожая. Гадкие у неё помыслы — Укай это понимает точно. Понимает и в целом… Он устало касается ладонью лба: Изуки — обычный ребенок, относиться к которому нужно соответствующе. Так же, как Кейшин относится к остальным своим волейболистам. Ведь их он не судит за ошибки родителей? А девчонке-то просто не додали любви.

***

Второй сет Карасуно выигрывают — вот сюрприз, да? — Замените меня. — Почему? — Мне надоело. Опять. Укай выдыхает очень нервно — блять, он просто не может игнорировать эту наглость. Мне надоело. Мне скучно. Дальше без меня, я пошла. Ну, проспала и проспала тренировку, вы сильно скучали или че? Хз, времени не было. Нет. К ней нельзя относится нормально — невозможно ведь. — Ты мне на официальных матчах такие же причины озвучивать будешь? — чуть ли не кричит уже, привлекая внимание соперников. — В первом сете не появилась, во втором отыграла лениво как и всегда, в третьем отсидеться хочешь. Ты здесь на птичьих правах, но даже Тсукишима вкладывается больше тебя. Конечно, на неё смотрят большинство с осуждением. Кто не смотрит, тот просто прячет взгляд. — Высказались? — и она даже не будет упоминать, благодаря кому была выиграна эта партия, лишь незаинтересованно наклонит голову и сядет на скамейку. — Это вам играть с этими, — кивает в сторону Некомы, — на Национальных, а не мне. Это вам решать, что делать с быстрой Хинаты и Кагеямы против них, а не мне. Это вам нужно больше тренироваться, чтобы дотягивать до среднего уровня, а не мне. Плевать. Это ведь правда. И ведь если прислушаться, Мидори говорит дельные вещи, хоть и не тем языком. Её не будет на Национальных, поэтому Карасуно должны научиться играть таким составом тоже. — Зачем вообще приходила тогда? — Когда до вас дойдёт, намекнёте. Озвучивать очевидные ответы она уж точно не собирается. — И Кагеяма, дай коротышке больше свободного пространства в воздухе — пасы поменяй хз, — боковым зрением Изуки видит, как тренер на этих словах замирает, и хмыкает бесцветно, забирая со скамейки кофту. — Удачки. … Смешала каждого с дерьмом и ушла. Майское солнце слепит во все щели — забыть солнечные очки было ошибкой, но домой не хочется. Максимум в душ. И в постель. Мидори курит, сидя на какой-то забытой скамейке, ибо больше ей ничего не остается. Практически. В свободной ладони лежит связка ключей, которую перед уходом Тоору сунул в карман. Сказал: «Приходи, когда захочешь, даже если меня нет. Можешь не предупреждать». Инфантильный придурок, что с него взять? Напороться на неловкую для друга ситуация она очевидно не желает, так что к последней фразе вряд ли прислушается. И всё же… Господи. Бьется лбом о накалившуюся деревянную перекладину и глухо стонет. Оба ведь знают: Мидори в принципе ни за что к нему не заявится. Гордая слишком. А ещё страшится, как нечисти, родного тепла и запаха лекарственных мазей вперемешку с кофейными зернами — так пахнет привязанность. Она уже привязана. Но она ненавидит обязательства и большую ответственность. Не хочет отвечать за чужие эмоции и чувства, тем более — делиться своими. Грубая, холодная, высокомерная — ну же, посмотрите, вокруг меня крутиться весь ваш блядский мир. Мидори думает про брата. Того, который близнец. Впервые за долгое время возвращается к мысли о нём, всматриваясь в ясное небо. Глаза у него вроде бы такого же цвета, да? А может, стали более глубокие, синие, как море? Если так, то жаль — она бы хотела увидеть их безвозвратно потухшими и выкатившимися из орбит. Изуки в курсе: до её приезда Мидория довольно часто наведывался домой, ведь некоторые вещи разложены иначе — привычки ни капельки не изменились. — Ха-а, возвращался туда, откуда пять назад сам и сбежал. Откуда, впрочем, сбежали по итогу все — весьма забавно, ладно. Она бы так и зависала в собственной голове дальше, не услышь тихих шагов позади. Её глаза даже слегка распахнулись от удивления. — Судьба — дура, знаешь? — Слышал, — Куроо останавливается в пяти шагах от скамейки, совершенно не понимая, как ноги притащили его именно в это место. Словно в дораме, ей богу. После нескольких часов в спортзале, в котором тот рыжий мелкий гаденыш запер их по причине «прошу, давайте сыграем ещё один сет», тренера дали немного свободного времени побродить по городу перед отправкой обратно в Токио. Тетсуро не очень любит одиночество, скорее, даже ненавидит, но сегодня захотелось прогуляться в тишине. Подумать о всяком. Особенно о странной девчонке, что сейчас оказалась прямо перед ним. — Партия с твоим участием была единственная, которую Карасуно взяли. — Какая я ахуенная получается, да? — тон так и говорит «мне совершенно нет дела». Охх, с ней тяжело. — Твоя правда, — отвечает он, а Мидори усмехается, качая головой. — Хотя у меня много вопросов. — Отвечу на один. — Сама доброта. Дай тогда подумать, — Куроо облокачивается локтями на спинку скамейки и взглядом утыкается в её блестящие на солнечном свете волосы. Дьявол в обличие ангела с такими же сладкими речами. С такими же выдающими истинную сущность глазами. Он пальцами барабанит по вискам, наконец придумывает вопрос. — Как долго играешь в волейбол? Серьёзно? Изуки косится на него странно, но всё же отвечает: — С пяти-шести лет. Может, раньше. — Полагаю, потому что кто-то из родных волейболист. Наш тренер рассказал, что ты вероятно родственница Киоши Изуки, бывшего тренера Карасуно. — Дядя, — кратко. Оджи-чан от скуки тренировал племянников в детстве, когда были свободные часы. В двадцать четыре года он устроился работать в её нынешнюю школу благодаря Иккею Укаю, а через пять лет свалил в Америку из-за сильной ссоры с братом — отцом Мидори и Мидории. Съебался в самый нужный момент, ещё и так далеко. Это ощущалось сродни предательству, ведь тогда в связи с особыми обстоятельствами дядя был единственным, кто правда ей мог помочь. Исчез. Потом извинялся долго и мучительно, но она больше не чувствовала обиды. На тот момент она, кажется, вообще ничего не чувствовала. — Ты круто играешь. Жаль, самой волейбол не оч нравится. — Так ты проницательный. Надо же. О причинах не спрашивает — плюсик в карму. Тетсуро расплывается в довольной кошачьей улыбке и перепрыгивает, чтобы сесть на скамейку — некий коннект вроде как установился, теперь можно и поболтать. А учитывая, сколько раз судьба их уже сводит в одном месте, познакомиться они просто обязаны. По его скромному мнению, конечно. Куроо интересно. Интересна природа противоречивых чувств к ней. Сначала жалость, теперь что-то между восхищением и интригой. Что из этого иллюзия? Какая она настоящая? Изуки пренебрежительна и осанку прямо сейчас держит ровно, смотрит уверенно, от скуки подпирая голову левой рукой. Незаинтересована абсолютно. Диссонанс — даже сигарету держит иначе, привычки будто отличаются. «Дори» же курила спешно, пепел стряхивала обо все подряд, но точно не с помощью постукивания ногтя. Она сутулилась, держа ладони в задних карманах джинсов, и движения её были спонтанны, быстры. Веяло равнодушием, азартом и вселенским сомнением — Изуки же источает силу, примешанную к авторитету. Из-за алкоголя? Бред ведь — раскрепощением не пахло. — Блин, точно, — Куроо неожиданно лезет в свой рюкзак, доставая оттуда чужую вещь. — Ты забыла её той ночью в туалете. Я постирал. Она сказала тогда: «До встречи». Куроо запомнил. Поверил. А потому таскал с собой эту огромную толстовку, от которой даже после стирки пахло ванилью, пряными специями и табаком. Слова оказались правдой, но всё, что возникло между ними раннее, осталось в том же баре. Взгляды обратились в рассыпчатую приторно-сладкую пудру, что заполнила все лёгкие в мерцании — кофта стала единственным доказательством слабой связи. Её пальцы невесомо касаются мягкой ткани, проходясь по нашитым толстой ниткой иероглифам. し ょ う が な い смирение без жалоб и плача. То самое проникшее под эпидермис. Мидори кивает ему — он расценивает это как благодарность, и всё же: — Оставь себе или выкинь. Неважно, сколько раз постирать её или пытаться отмыть, толстовка для неё в любом случае останется грязной. — Ты совершенно не бережливая. — Гореть мне в аду. Отшучивается, расслабленно откидываясь на скамейку. За весь день они ни разу так и не установили зрительный контакт, хоть не похоже, что Изуки избегает его взгляда — скорее, просто смотрит перед собой. Куда-то в спираль меж удушающего пространства, меж атмосферы, налившейся свинцом. — Вы со связующим из Сейджо хорошие друзья? Она пожимает плечами. Наверное, смогли бы стать, будь Мидори для начала сама хорошей подругой. Тоору называл её семьей, доверял секреты и мысли, даже слёзы, но взамен получил целое ничего. — Ему просто нравится играть роль принца на белом коне. — Или может, ты видишь это так? Морщится — ей не нравится, когда слова ставят под сомнение, Куроо же ситуацией наслаждается: такая вся умная, а очевидного не видит, намеренно не замечает. Ему же хватило всего минуты разговора тогда на улице. Одного движения и вздоха со стороны этого Ойкавы. — А я, значит, был драконом, укравший принцессу? — он тянется убрать с её волос белый пушок, но попытка оказывается пресечена самой же Изуки. Хватка крепкая, жесткая — вопросы про подачи отлетают сразу. — Ты себя явно как-то переоцениваешь. Кожу в том месте, где она сжимает, жжет невыносимым холодом, будто клетки отмирают. Куроо понимает: это самовнушение, но ощущение всё равно стоящее. Впервые Мидори смотрит на него, так высечено и отрешенно, что начинают дрожать ладошки, а вместе с ними и земля под ногами. — У тебя глаза красивые. Те самые, которые сейчас из-за закатного солнца кажутся багряно-красными. Те самые, которые режут глубже наточенного кухонного ножа. И да, Куроо спутал: дракон здесь совершенно не он. Но интерес от этого меньше не станет. ... кошачья идиотина (20:31) всё мы уехали Вы (21:03) о каждом своём шаге мне теперь докладывать будешь? кошачья идиотина (21:09) а я по-твоему зря придумывал тот фокус с номером телефона? (ง ื▿ ื)ว (21:10) кстати ты меня как подписала делись Вы (21:25) хз не помню кошачья идиотина (21:27) всм, на экране же видно (21:29) мири-чан я надеюсь там не что-то грубое (⇀‸↼‶) (21:43) там определенно что-то грубое (21: 44) 凸(￣ヘ￣) Мидори хмыкает сдавленно, лежа на кровати: на одного спамера и любителя смайликов в её контактах больше.