Изломанные отражения

— Ойкава-сан! Сколько лет, сколько зим. Он улыбается обворожительно, подходя к столику поближе: — Не долго ждала, Судзу-чан? Пришлось немного задержаться на тренировке. — Всё в порядке. Рада с вами встретиться наконец. Тоору не хотел этого, но демоны грызли слишком сильно. Тоору, правда, не хотел играть по-грязному, но вот он здесь — сидит, поставив подбородок на ладонь, и глупо строит глазки девчонке, про которую вспомнил пару часов назад. Чувствует себя отчего-то мерзко, пока в глазах напротив сверкают блики с оттенком надежды. Самодовольства, ибо ну конечно же, ты захотел встретиться со мной. Сама напускная невинность — у Тоору кривится ухмылка. — Прогуляемся? — она отпивает кофе, морщится немножко — сахара по всей видимости катастрофически мало. Пальчики скользят по столу и обхватывают целиком его кисть. Нежные, маленькие, с аккуратным маникюром — даже и не скажешь, что раньше играла в лучшей команде Японии. — Ах, точно, у вас же завтра открытие межшкольных, да? Тоору кивает, высвобождая руку, и тянется подправить челку — уставший очень, а соревнования еще даже не начались. Он здесь по особому делу, из-за которого пришлось отпрашиваться у тренеров на часик-два, поэтому вести пустые разговоры хотя бы для приличия не намерен. Точно не сегодня. — Я очень тороплюсь, если честно. Если честно, за эти пять минут ты меня уже успела заебать. Со скобочкой. — Ты такой грубиян, Ойкава-сан. С девушками не принято переходить сразу к делу, — она дует губки, отводя взгляд в сторону. Обиделась, разумеется. — Я так долго искала эти диски на чердаке, а тебе сложно уделить мне минутку. Искала, как же. Будто они не лежат на полке возле кровати. Будто ты не пересматриваешь моменты своего «триумфа» каждые пять минут и хвастливо не задираешь подбородок перед друзьями. Приторно-цветочный аромат в воздухе — приходится откинуться на плетенный стул сильнее, лишь бы не задохнуться в сладости. Выдох — одно терпение его сейчас и спасёт, а потому вновь натягивает улыбку, произнося: — Уделю, Судзуки. Потерпишь недельку? Там новая часть какого-то популярного фильма выходит вроде. — О! — слишком театрально. — Мы ходили на первые две с подругами пару лет назад и…. Его захлестывает в цунами невероятного рассказа о чём-то — Тоору честно не слушает и даже не пытается вникнуть в речь. Послезавтра у него игра с Карасуно, которые перед этим должны выиграть у двух команд. А они точно сделают это. Мидори сделает всё ради этого — она по-другому не умеет. Внутренности до одури противно горят, ибо страшно. Страшно встречать такого зверя, который готов раскроить себе череп о пол площадки и придушить коленом соперника, даже не моргнув. В ней — копошится месть, любого убьёт, даже если это будет он, Тоору, тоже готовый на всё. — Значит, Изуки теперь играет в какой-то пацанской команде? — Судзуки настолько внезапно переключается на другую тему, что он чуть ли не подпрыгивает. Бинго. — Ну, у этой ненормальной с головой всегда были проблемы, но чтобы настолько…Рада, что вы больше не общаетесь. — Мы друзья. Говорит, как режет. Цепко, жестко и хрипло. По злому. То, что Мидори нездоровая, он и раньше знал. Точнее догадывался, но поделать ничего не мог, ведь её взгляд — ты либо принимаешь меня такой, либо нахуй не всрался — навсегда остановил попытки залезть в душу. Ей не нужна была помощь, не нужны были подушки для слёз в роли объятий — просто присутствие, чтобы она могла встать за его спину, если требовалось. Притвориться тенью, пока яркое сияние ослепляло бы всех вокруг. Но иногда они менялись — на сцену выходила Мидори, а Тоору валялся от бесконечной усталости в спортзале после сотни попыток подать мяч нормально. Она тащила его чуть ли не на плечах домой, когда Ивайзуми не было рядом, била в нос, да так, чтобы не сломать, просто…привести в себя, ходила на ненавистные фильмы и постоянно выручала. По родному — как близкого, будто отдавая себя без остатка. Раздаривая ему полностью. И сердце Тоору всегда-всегда невыносимо болело — выбивалось из груди тяжкими вздохами: ну почему ты такая? Почему даже не дала шанса что-то поменять в твоей жизни? Сейчас он сдался. Вырос, понял — тонущий спасает себя сам. Тоору тоже тонущий, но ещё где-то на поверхности. — Я не то имела в виду, ты не подумай, — девчонка примирительно машет руками, нервно посмеиваясь. Улыбка — мармеладная, фальшивая. — Просто, она ведь не тот человек, о котором обычно высказываются хорошо. Натура такая…непредсказуемая. С этим он, пожалуй, согласен. Взять только её выходки в баре — до сих пор глаз дёргается. — Вот диски с матчами Китагавы Дайчи. Изуки присутствует на всех, — она передаёт ему пакет. — Надеюсь, это чем-то тебе поможет. — Несомненно, Судзу-чан. — Передавай ей приветик. Тоору про себя противно ухмыляется: вряд ли Мидори захочется получить подобное от бывшей сокомандницы, распространявшей про неё грязные слухи. Сука, одним словом. Которой он теперь ещё свидание должен — подруга узнает, осмеёт и по ебалу треснет. В клубную комнату Сейджо Ойкава возвращается вымотанным, сразу получая подзатыльник от Ивайдзуми. Без причины, просто так — таймер прозвенел, пора. — Это ещё что? — Игры нашей милой Дори. Даже не представляешь, как мне придется отдуваться за это. — О боже. «Опять ты за старое». «Она там не одна в команде, если что». «Какого, блять, чёрта, Дуракава? Это невозможно посмотреть за один вечер». Тоору мажет взглядом — привычное оказалось разбитым, но в одном уверен точно: прямо сейчас Изуки сидит в наушниках дома, пересматривая каждый его матч. Без сожаления и вины — на площадке нет приятелей. Только сокомандники и соперники. Остальное же твои личные слабости, которые надо уметь отбрасывать в сторону. Хотя бы на время. — Не понимаю, что ты хочешь найти в играх, устаревших год, а то и два назад. — Вот поэтому, Ива-чан, стратег и капитан я, а не ты. Мозги-то хоть иногда подрубать надо, — он уворачивается от летящего кроссовка, по-детски высовывая язык. — Тебя, смотрю, давно не пиздили? — Две минуты назад, у тебя совсем с памятью проблемы? — провоцирует специально, тоже по расписанию. — Я примерно знаю, что надо искать. Мидори человек. Обычный, смертный, неидеальный, пусть даже маскирующий и прячущий свои недостатки человек. Она оступится — промахнется ногой по ступеньке, будучи уверенной, что её там нет, и упадёт в пропасть. В конце концов, проблема гениев в излишней самоуверенности, посредственностям остаётся лишь через сомнение прокладывать себе пути отхода — это единственный выигрышный вариант. Но ко всему прочему добавляется блядский Кагеяма в связке с ней и Чиби-чаном. Сумасшедший год, по-другому не скажешь. — Всё ведь…нормально? — Хаджиме смотрит на него искоса — спина мгновенно вытягивается по струнке. — Нормально. Это её решение. Недоверчивый взгляд заламывает пальцы, но он не переспрашивает, не уточняет, потому что доверяет всецело. Даже если это пустая, глупая-глупая ложь, растворенная в деланой улыбке. С болью — конечно нет, Ива, я бы хотел, чтобы все было по-иному. Как раньше, когда Мидори садилась на трибуны вдалеке, даже если до последнего говорила, что не придёт, и смотрела на него. Только на Тоору. Наблюдала за игрой не как соперник, а как человек, который просто верит. И если бы она только поступила в Сейджо, чтобы этот последний год, их год, провести вместе. Ойкава в курсе — ебанный эгоист, но ещё отлично знает, что Мидори гонится за призрачной надеждой, придуманной самой собой. Нихрена ей это не поможет — Хаджиме тоже разделяет подобную мысль. Уже вечером он врубает телик — садится на холодный паркет для концентрации. И с м о т р и т. Иногда перематывает, иногда останавливает, вглядываясь в белый силуэт в темно-синей форме. Здесь Мидори кажется такой маленькой, субтильной — вот подает, атакует, а теперь говорит всем отойти назад и сама принимает. — А? Тоору машинально нажимает на кнопку пульта, возвращаясь обратно секунд на пять. Не понимает — хмурит брови и ставит паузу: зачем было самой касаться мяча в неудобной позиции, если вот совсем рядом стояла либеро, готовая отбивать? Следом идёт второй диск. — Ты…совсем дура, Мидори, — на выдохе отпускает лицо в колени. Нельзя так играть — это соразмерно самоубийству. Ножевому. Как оказалось, для того чтобы увидеть в хаосе закономерность, нужно лишь подольше постоять на месте и всмотреться. Отследить отточенные, плавные движения, изредка хлопая себя ладонями по щекам, потому что вновь начинает слепо восхищаться. Третий, четвертый, пятый матч — и так далее. Тоору тратит на это часы желанного сна: его почти захлестывает чувство ностальгии. А потом…потом видит, как Мидори улыбается единожды после какой-то крутой атаки и поворачивается влево. Там тогда сидел он на трибунах, сумев издалека прочесть по губам «ахереть как могу, да?». Её белесые пряди, выбившиеся из высокого пучка, растрепались по лицу, пока рот бешено хватал воздух, а грудь учащенно вздымалась от адреналина — в тот момент Ойкава чуть не влюбился вновь. Сейчас же по телу разливается лишь призрачная тоска — он опускается на пол целиком и как-то неопределенно хмыкает: — Попалась, милая. Чувства удовлетворения это не приносит нисколько.

***

Тоору стаскивает с неё капюшон после того, как наглым образом подкараулил на входе спортивного центра. Карасуно даже оглянуться не успели, а их игрока уже похитил чуть ли не главный соперник межшкольных. Впрочем, Мидори не особо сопротивлялась, лишь лениво переставляла ногами, пару раз врезаясь в стены — не спала совершенно. — Мы теперь игнорим по несколько дней? — приторная улыбка расплывается на губах — к её горлу медленно подступает рвотный позыв. — Ты бы хоть время захода в настройках скрыла. — Тебе так не хватает моего внимания? — Если честно, да. — Я думаю, ты найдешь в себе силы с этим справиться, — она хлопает его по плечу до тех пор, пока Тоору не перехватывает ладонь, мягко сжимая в своей. Касание мимолётное, несуществующие практически, но Мидори поддается чуть вперёд и утыкается лбом в щеку напротив. — Извини. Её сердце стучит медленно — слышит, начиная дышать в такт. Тело к телу — они не обнимаются, лишь держат друг друга наплаву. Изуки перед ним вымученная и отрешенная, извинилась даже, что большая редкость. Да и Тоору не обижался вообще-то, просто хотел найти повод увидеться перед тем, как всё начнётся. А ведь казалось бы: друзья — зачем нужны причины отыскать в толпе родное лицо? Между ними неловкость расстоянием в год. Прикосновения стали более спешные и отчего-то чуть нежнее. Взглядами практически не сталкиваются, хоть ему до одури нравятся её радужки — в них всегда отражаются собственные мысли. Ойкаве сейчас определённо не стоит об этом думать, но когда Мидори по инерции в ответ сжимает пальцы, становится интересно: был ли у неё кто-то в Америке? Кто-то, кто смог бы заменить его или даже стать ближе — пробраться настолько далеко, куда не удавалось никому. Наверное, нет — не подпустила бы из-за собственного страха. Она отстраняется первая, высвобождая руку. — Что-то случилось, да? — Ага, — например то, что сейчас где-то в стенах здания ходит призрак прошлого, лицо которого Мидори ненавидит и которое идентично её. Но так, просто мелочи — в конце концов, она тут только ради этого. — Пришли раньше, чтобы посмотреть матчи других команд? Он кивает машинально, не отводя глаз от чужих подрагивающих пальцев, запрятанных в рукавах кофты. Нет, с Мидори сегодня явно не всё хорошо — она даже не язвит. Словно вообще не здесь. Где-то — вблизи нигде. В пространстве, которое ни у кого не вызывает вопросов. Там нет границ. Именно поэтому она, вероятно, чувствует себя почти в безопасности. Насколько её хватит — задачка с блядской звёздочкой. — Тренера тебя не учили не расклеиваться перед соперниками, а, Изуки-чан? — Тоору тянет её за ухо. Несильно. Просто, чтобы обозначить роли и привести в себя. И на Мидори это действует. В голову импульсом даёт от ненавистной фамильярности и слова «соперники», произнесенного по слогам, словно для несмышлёного ребенка. Её взгляд каменеет моментально — в зрачке танцуют те же тени, что и при первой их встрече. Тоору усмехается: вот, монстр, которого он так страшился. К сожалению, ему это и нужно. Чтобы она была такой же, как всегда. Без каких-либо исключений и погрешностей. Идеальная, будто вылизанная с обложки, чёртова Мидори Изуки, внутри которой целая Вселенная, спрессованная до одной фразы: с а м о к о н т р о л ь. Так он ведь обратился в прах. Дружба стиснута в кулак, но тот в любой момент готов разжаться. Она разворачивается, медленно, потому что сама понимает: надо идти. Руки в карманах — капюшон вновь на голове, так, по старой привычке, а шаги тихие едва касаются пола. Не прощается, не желает удачи — обоим это не нужно, как минимум. Как максимум — Мидори всегда уходит без слов. Первой. Тоору же скрещивает руки на груди, виском прислоняясь к стене. — Это ты извини. Она не слышит. ... В матче с Токонами Изуки не участвует — слабые, что и ожидалось от первого дня межшкольных. Зачем вообще записались на турнир, зная о существовании таких школ, как Сейджо или Шираторизава, которые бы отбросили их одним пинком домой, — ей тоже совершенно неясно. Впрочем, она в команде с такими же идиотами, пусть и чуть посильнее. На лице — подобие усмешки. Даже делать ничего не пришлось, да? — Тебе-то уж точно, — она закатывает глаза. Стоит поодаль от ребят, радующихся победе. Следующие — Датэко. Мидори закидывает руки за голову и перекатывается с носков на пятки, смотря на турнирную таблицу. А затем в теле что-то происходит. Сначала — чувство странное. Будто бы технический сбой в районе рёбер. Давление воздуха меняется, как перед грозой, да только внутри, пока лёгкие сжимаются в тонюсенькую струну. По ней можно провести пальцем — тут же в груди кольнёт агонией. Спина выпрямлена. Мидори не оборачивается, но изнутри кусает щеку так сильно, как может. Из последних сил. И где-то глубоко, за всеми мыслями, мелькает одно: он, сука, рядом — идёт, мотает головой в поисках, потому что тоже чувствует сжатыми лопатками и трясущимися кончиками пальцев. У них всегда так происходило, если вспомнить. Даже если она отрицала, даже если она себя не отождествляла — просто было и всё, как бывает с дыханием. Никто не объясняет, как это — вдыхать и выдыхать. Просто делаешь с рождения, не замечая. Пока не сбивается ритм. Пока не становится тяжело до одури. Здесь то же самое. Потому что связаны — кровью, одним днём, созвездием на небе, тенью и ебанной, сжирающей внутренности пустотой. Свя-за-ны. Не по своей воле, по ошибке — выбора ведь даже не было. И голос внутри отчего-то молчит, хотя не должен. В самый нужный момент, когда Мидори необходим один единственный звук — пусть и в голове, ибо в ушах заложило — чтобы удержаться за эту гребанную реальность. Она оборачивается — видит его. Чистый, не испорченный экземпляр. Вечная золотая копия, идеальный брат и гордость родителей. Также держит руки в карманах, плетясь с ленцой, пока в глазах-амазонитах щёлкает что-то тёплое и спокойное. Почти надежда. Он умеет сиять ярко. А Мидори нет, но зато знает, как правильно гореть. Без слёз и истлевающих перьев на крыльях. — Три метра, — рычит сквозь зубы. По злому, потому что так настопиздело. — Иначе я за себя не ручаюсь. — Знаю-знаю, раскроишь мне череп прям тут. Повторяешься. — Мидория останавливается ровно там, где она сказала, миллиметр в миллиметр, примирительно поднимая ладони в воздух. — И тебе привет, сестренка. Жаль, без родственных объятий. Растрёпанная белоснежная челка, чёрные кнопки-серьги в ушах и помятый вид с обложки, словно творческий хаос — изменился за те четыре года, что они не видели друг друга даже на фото. И честно говоря, Мидори представляла его совсем другим: с именным платочком, выглядывающим из кармана, или очками, как у отца. — Не попадайся мне на глаза. До последнего. — Я не уверен, что это возможно, звёздочка. У неё в рёбрах месиво всего страшного и перерезанного, а потому улыбается нездорово, обходя его со спины, и обнимает сзади. Почти по-сестрински. Почти по-людски. Сердца стучат синхронно — в такт. — А ты попробуй. Делать невозможные вещи у тебя получалось всегда, сучий подонок. На лице Мидории тоже фальшь — в конце концов, они же одинаковые. И смотрят даже в одну точку — на блядскую турнирную таблицу посреди коридора. На прямоугольник финала, к которому скоро будут подведены лишь две красные линии. Она отберёт абсолютно всё. Без остатка. И начнёт с самого больного — единственного, что греет его душу. — И зачем? — словно он читает мысли. Словно, блять, не знает. — Справедливости и скуки ради. Мидори глупая и отчаянная. Потому что не такая. Не может, как он, продолжать жить — болит очень сильно, ежедневно. До спазмов в лёгких, до мигрени в башке. Она медленно стаскивает руку с его плеча, уходит, расталкивая каждого, кто попадается на пути. Грубо, наотмашь. Заходит в туалет — и сплёвывает в раковину кровь, смешанную со слюней. — Я не хочу. Я не могу. Неправильно. Почему всё ощущается каким-то неправильным, ненастоящим, словно реальность — подделка? Словно..словно... — ...блять. Её всю выворачивает изнутри, как последнюю сволочь Не от физического — от этого можно бы было избавиться. Выпить воды, присесть, промолчать. А от другого. Того, что не лечится и никак не поддаётся. Она захлопывает за собой дверь кабинки с громким стуком и съезжает по стене. Всё в порядке — тихо. В самом упорядоченном, ахуительном порядке, какой только существует в мире. Она сцепляет пальцы перед собой, подушечки едва прикасаются — жест выверенный, успокаивающий. Сука, методичный. Она молчит долго — кажется, целую вечность. Внутри органы разъедает кислотой, расплавляющей связки, делающей дыхание таким вязким, словно его тянет ниткой куда-то вверх. И Мидори следует за ним — поднимает подбородок чуть выше, закрывая глаза. И дышит. Ровно. Чётко. Как учили на сеансах. Медленно-мучительный вдох — на восемь секунд Задержать в себе, прогнать по венам, чтобы циркулировало, как надо — плюс четыре. Выдох не рванный, вновь восьмисекундный. А затем вновь четверка — это... Неизбежность. . . . . . . . . . — М. Она кивает отрешённо. Уголки губ предательски подрагивают, как будто с них вот-вот сорвётся тихое, сырое, настоящее. И да, последний пункт был не про это — ей нужно было лишь опять задержать дыхание, вернуть всё на круги своя, привести в норму. Что ж, не вышло, в следующий раз. — Там уже скоро начнётся матч. Надо идти. Размяться. Может, выпить воды. Хоть что-то, — Мидори встаёт и кладёт ладонь на ручку двери. Та дрожит. — Мне надо. Н а д о. Заговаривает себе, словно мантру, пытаясь договориться с собственным телом. Потому что, правда, надо. Оно не слушает — падает обратно на кафель и ударяется затылком о настенную плитку. Когда на собственное колено падает первая слеза, Мидори перестаёт сопротивляться — ломается тихо, без хруста, отпустив голову вниз. — Ну да, поплачу сначала, — смехуятина — иронизирует сама себя, чтобы было не так стыдно. Вторая летит в ямочку между костяшками на кисти, третья скользит по шее. А потом перестаёт считать — слёзы пробираются сквозь мокрые кости, раздрабливая их на своём пути, превращают в пыль воспоминаний. Бегут по артериям к сердцу, но она всё ещё молчит. У неё нет сил ни на всхлипы, ни на хрипы. В пространстве — пустота. В Мидори Изуки — чёртова дыра.

***

Когда она возвращается к команде, Сугавара протягивает ей бутылку с водой. — Я, кажется, случайно услышал твой разговор с братом, — он неловко топчется на месте, но улыбается мягко. Ты в безопасности, я не нападу, всё в порядке — Мидори читает это по лицу. Не реагирует, хоть и берёт бутылку. — Просто хочу, чтобы ты знала: если что, можешь поговорить со мной. Если плохо. Как с сэмпаем, другом или незнакомцем — я выслушаю. А она в ответ режет. — Хочешь дать то, чего сам когда-то не получил? Не утруждайся. У него морщинки по краям глаз, но улыбку всё ещё держит. А может, и не держит — возможно, правда улыбается, искренне, пока Изуки словесно вкручивает ему нож меж рёбер. Выверенная схема — всегда работала безотказно, пока она специально отталкивала от себя людей. Одних сразу, других через время. Потом жалела. — Да, наверное, из-за этого. Потому что если болит, надо говорить. Прямо. Тебе помогут — среди восьми миллиардов человек найдётся хоть кто-то. — Вот как, — Мидори отпивает воду, глядя на трибуны, и случайно находит взглядом Ивайдзуми с Ойкавой. — Помнится, на брошюрке нашего школьного психолога написано примерно то же: «не держи в себе, мир услышит, мир поможет. он твой друг». Она разворачивается к нему целиком: — Ты помогал с оформлением? Слова льются как мёд с ядом — тягучие, язвительные, красивые на слух, если не вдумываться. Она не повышает голос. Не меняет интонацию. Говорит, как есть, потому что по-блядски тошно от всего вокруг. — Среди восьми миллиардов человек, — Изуки склоняет голову, повторяет, пробуя на вкус. — Сказки отличные. Жаль, написаны не для всех. А затем улыбается так, как делают это перед детьми — снисходительно и добродушно. В глазах, уже не красных, червоточина радиусом во всю галактику. Единственное, что ей хочется прямо сейчас, — уйти. Далеко. Как всегда — скрыться ото всех взглядов, которые направлена на неё с трибун, с площадки, откуда угодно. Но Мидори лишь натягивает наколенник посильнее. Всё хорошо. Всё в порядке. Ей не легче. — Если ситуация будет не очень, я выведу тебя в качестве пинч-подающего, — с ней Укай всегда говорит только кратко и по делу. Разминка закончилась, и сейчас все готовятся к началу. — Остальные твои способности припасём до следующей игры. — Как хотите, — она жмёт плечами. Так даже лучше. Первый сет прошёл быстро — слишком быстро. Вот только к перерыву все уже оказались вымотаны. Карасуно смогли одержать победу, вырвавшись вперёд на пару очков, но на этом всё. Быстрая атака споткнулась о блокирующих — нет, пару мячей они конечно пробить смогли, но в остальных случаях Хината выступал лишь приманкой. Эффектной, громкой приманкой — одна сплошная дыра в атаке. Тренер поднял руку, привлекая внимание Мидори. — Выйдешь. От неё требуют жалкого минимума. Просто выйди. Просто подай. Так же, как всегда. Просто возьми пару очков, чтобы остальные успели отдышаться. И исчезни. Она кивает, выпрямляя складки на рукавах компрессионки, и смотрит в пол, в угол, где тень от скамейки образует треугольник. Абсолютно выжитая изнутри. Досуха. Но как оказалось, слёзы приносят за собой нечто сокровенное — смирение. Мидори выпрямляет спину, в руках — табличка, оповещающая о замене. — На подачу ставят? — Хаджиме фыркает, оборачиваясь к другу, что вальяжно раскинулся на кресле и подравнивает пилочкой ногти. Снова в своих мыслях. — В нынешний момент для Карасуно это лучшая расстановка. Тренер не идиот. — Ставлю миску рамена на то, что её подачи лучше твоих. — Тогда готовь деньги, — он закатывает глаза. Желание съязвить слишком сильное — поделать ничего не может. Впрочем, Тоору даже не сомневается в силах Мидори. Как говорится: может и ебёт. Краем взгляда, неспециально, она видит брата — тот стоит вдалеке от команды Шираторизавы, тоже наблюдает, словно загнанный в клетку зверь, сложив руки на груди. Правильно — не смей даже моргать. Мидори тут ради него, всё в ней только ради него. Она подбрасывает мяч сразу же после свистка — каждая живая клеточка в зале будто замирает, даже воздух прислушивается, чуть поскрипывая. Резкий толчок от пола, движения плеча, запястья — хлёстко, точно, с выверенной амплитудой. Подача идёт низко, под острым углом, шипя о попадании. Ей поддаётся каждый миллиметр пространства, а потому играет сейчас больше техникой, нежели грубой силой. Мяч знает, где нужно падать. Слушается, как и всегда. Без глупых осечек. Она не обращает внимания на обсуждения в зале, на вскрики соперников и сокомандников, более того не желает никуда смотреть — только на мяч, прилетевший от судьи обратно точно в руку. Крутит его, протяжно вздыхая: — Сыграем. — Ну? Как тебе? — Ивайзуми падает рядом с Тоору, с губ которого срывается лишь одно слово. И это... — Пиздец. То, что он видел на дисках Китагавы Даичи, даже близко не стоит с подобным. Выстрел сразу в висок, а не в сердце. Хаджиме щурится, пытаясь осознать, как Мидори умудряется так сильно, так идеально, будто руки запрограммированы на мельчайшие детали. Пауза — атмосфера затягивает. С каждым её движением что-то в воздухе вибрирует, щелкает. — И что с этим делать послезавтра? — вопрос у Ивайзуми резонный, ахуительный. — Пытаться не попасть под эту хрень, очевидно, — Ойкава шутит с долей правды, но решение проблемы у него всё же уже есть — другу скажет чуть позже. Точнее покажет. — Ива-чан, хмурое лицо на ноль сделай. Тошно на тебя смотреть. — Рот прикрой, ублюдок. На площадке Мидори забирает очков пять, прежде чем мяч случайно упадёт за линией аута. Ошибка в полтора сантиметра — она устало хмыкает, поворачиваясь к тренеру, что зловеще улыбается и трёт ладошки. Ну, он вроде доволен — славно тогда. Хината подпрыгивает, тянется к ней, готовый дать пять, но вместо этого Изуки лишь разглаживает его рыжие волосы, не сводя взгляда с поля, и, не сказав ни слова, уходит. Задача выполнена, дальше Карасуно справятся сами — сомнений на этот счёт нет, ведь победный настрой Датэко удачно подбит. — Неплохо. Молодец, — Укай хлопает Мидори по плечу. Пожирающие взгляды спортивных журналистов, что-то забывших в этой дыре, она оставляет позади себя — зона запасных встречает её улыбками.