Изломанные отражения

— Таро! Та-ро! Ступеньки узкой лестницы скрипят под её босыми ногами — Мидори несется наверх, прямиком туда, где всегда пахнет карандашами, бумагой и чем-то свежим. Ей очень нравится это место — такое особенное и загадочное: чистое, как больница, и одновременно уютное, потому что там Таро. Он называет это своей маленькой студией. Вдоль стен — много всяких полок с альбомами и книгами, аккуратно сложенные коробки, где лежат разноцветные баночки и кисти. Холсты выстроены так ровно, что ей иногда кажется, будто те держатся за руки, а по ночам, когда никого нет, устраивают хороводы. На полу же не валяется ни одной бумажки — и то понятно: Таро такой опрятный. Сразу поднимает, если что-то падает, будто боясь, что беспорядок может испортить его потрясающие рисунки. Мидори считает это немного странным — вот в её комнате постоянно бардак, даже женщины в фартуках не успевают убирать. И всё же она очень любит брата, изредка в тайне хихикая над его беспокойством о неровно стоящей табуретке. — Эй, осторож… — протягивает Таро, когда девчонка с разбегу влетает на чердак и, путаясь в собственных ногах, спотыкается. Её тело ещё пару раз переворачивается по холодному полу. — Мири, я же говорил тебе не бегать. Живого места на себе не оставишь. Он как всегда сидит у окна, а перед ним мольберт — до сих пор не дорисовал тот рисунок. Мидори живо вскакивает на ноги, будто падение было задумано. Сияющая улыбка, обрамленная вечно растрепанными белокурыми волосами, руки в стороны — и ни следа от ссадин. Кому-кому, но дурацкому полу она уж точно не проиграет, хоть счет пока не совсем в её пользу… — Всё в порядке! Знаешь, как папа говорит? «Надеюсь, когда-нибудь ты упадешь так сильно, что выбьешь всю дурь из своей головы», — Мидори хмурит брови, подражая строгому отцовскому голосу, но под конец уже не выдерживает и снова падает, смеясь. — Только я не знаю, что означает слово «дурь»… Это что-то плохое? О! Вспомнила-вспомнила! Мама сказала, что сегодня приедет дядя и отвезет нас с Мидорией в зоопарк! Как думаешь, там будут тигры? Или панды? Я видела их в книжке… Они такие огромные! Но мама почему-то сказала не говорить об этом папе, а то он обидится. Мне грустно за папу…вдруг он тоже хочет в зоопарк? Таро! Та-ро, а ты хочешь, ты поедешь с нами? Говорит быстро, как привыкла, сбивчиво и размахивает ладонями, то и дело задевая круглые щеки. Таро улыбается — и вновь становится немного грустно. Почему у него такая слабая улыбка? Будто трещина на стекле, которое они недавно с Мидорией разбили, пока играли в «у кого круче камень». — Извини, я не смогу. Плохо чувствую себя в последнее время, но ты не волнуй… — кашель не даёт закончить фразу. Такой глухой и болезненный. Мидори резко умолкает — теперь и не вспомнит, что ещё хотела сказать. Она наблюдает, как брат прижимает к губам белый платок, а затем смотрит на него пару секунд и снова сует в карман. Маленькие ручки ложатся под ключицы — сердце как-то странно дернулось. Будто кто-то сжал в своих костлявых пальцах на миг. Странное чувство, незнакомое, но от него холодеют ступни. — Вот дурак, да? Опять простудился летом. — Тебе надо больше гулять! Я читала, что дети становятся здоровее, когда гуляют. А ты сидишь вечно на этом чердаке и рисуешь… О! Я видела так в мультиках делают, — Мидори подпрыгивает к нему поближе и аккуратно касается губами холодного лба. Брат кажется всегда таким хрупким, прямо как та дурацкая ваза в коридоре. — Исцеляющий поцелуйчик! Теперь все твои болячки точно пройдут. Таро вновь смотрит на неё с легкой усмешкой. Она улыбается во все зубы, не замечая, как в глазах напротив блеском отдает что-то непонятное. — В лоб обычно покойников целуют. — Что значит «покойники»?.. — Это люди, которые умерли. — Умерли? Но в мультиках никто не умирает. Значит, ты теперь… — Мидори хватается за волосы, мотая головой из стороны в сторону. — Нет-нет…что же я наделала? Прости меня, Таро, прости, пожалуйста. Только не умирай. Спереди раздается тихий смех — страх тут же пропадает, стоит ей услышать. Мидори обиженно складывает руки на груди. Одурачили опять. — Я пошутил. Ты еще совсем глупенькая. Не надо верить всему, что тебе говорят. — Это неправда! В детском саду я самая умная. Мне так воспитатели сказали, — она топает ногой пару секунд, раздумывая о чем-то. Таро вновь устало смеется — на её лице уже написаны все последующие слова. — Ну ладно, Мидории тоже так говорят…но я всё равно умнее! — Вам не нужно соревноваться друг с другом. Никогда. Наоборот, держаться вместе, чтобы в трудную минуту подставить плечо. Его голос звучит мягко, почти успокаивающе. — Но мне не нравится, когда кто-то лучше меня. Папа ругает… — Ты боишься папу и всё равно принимаешь все наказания Мидории на себя, когда он проказничает? Какая же ты дуреха, — Таро разводит руки в сторону, приглашая в объятия. Его пальцы слегка дрожат, но она не замечает. — Простите меня оба за то, что я не могу постоять за вас. Всё будет хорошо. Мидори вжимается в него и вдыхает запах бумаги, красок и лекарств. — Всё обязательно будет хорошо. На её горячем лбу застывает чужая слеза.

***

Ему было семнадцать.

Столько же, сколько и ей сейчас, а тогда он казался таким взрослым. Будто познал всю тяжесть мира и смиренно наблюдал со стороны, не зная, что делать со своей правдой. Что уж там, сил у него тоже особо не было — проснётся к полудню, примет лекарства и идёт на свой чердак писать картины дальше. Иногда он проводил неделями в больнице, но по итогу всегда возвращался домой. Мидори то ли по глупости, то ли в силу слишком юного возраста думала, что Таро просто постоянно где-то подхватывает заразу и ему нужно пить больше витаминок. И только потом, в двенадцать, когда было уже слишком поздно, бесцветным взглядом прошлась по буквам в случайно найденной врачебной выписке: «Кистозный фиброз, лёгочная форма». Наверное, всё-таки она догадалась об этом еще раньше. Не могла ведь не догадаться — просто до конца пыталась отрицать. — Пожалуйста, уйди. Мидори заметила его в темном углу медпункта — когда пришла в себя, рядом не оказалось больше никого. Словно все люди на Земле исчезли, оставив их разбираться со своими грехами один на один. Она дотрагивается до носа — тот больше не кровоточит, только дышать трудно из-за бинтов и боли — и вновь переводит взгляд обратно. Силуэт ни разу не двинулся, но она чувствует чужое дыхание каждым миллиметром кожи. — Пожалуйста, Таро, уйди. Её живую препарируют скальпелем без касаний. — Я не могу снова оставить тебя одну. Мидори поджимает губы, не сводя глаз с точки, и голыми пятками медленно касается холодного кафеля. Фигура преграждает выход в коридор — вместо рук вьются голые ветки, с которых мерзко стекает черная субстанция и смешивается с кровью, капающей на пол. К горлу подступает тошнота от зловонного запаха. Мидори ощущает тот слабо, но этого вдоволь хватает. Пахнет смертью, хоть скошенной травы вблизи и нет. — Это кошмар. — Твоё Чистилище, скорее. — Я не смогу очиститься, сколько раз бы не пыталась. И наконец «Таро» выходит на свет — с раскроенной черепушкой, с глазным яблоком, свисающим над лицом, и обнаженными легкими, которые больше походят на пульсирующую опухоль. Опять — один и тот же образ. И мотив — скрутить ей шею, развесив позвонки кругом, словно гирлянду. Только в этот раз он не спешит приближаться — наблюдает, как Мидори незаметно пытается нащупать острый предмет на медицинском столике. Не выходит, поэтому устало вздыхает и падает обратно на кушетку. Кошмар её — и правила её. Но небольшая загвоздка — она сама больше не принадлежит себе. — Ладно. Просто убей меня, как всегда. — Так неинтересно, — «Таро» качает головой в разные стороны. Настолько показательно расстроен, что из груди Изуки вырывается истеричный смешок. — Смиренность не оборачивает ситуацию в твою пользу. Ты ведь понимаешь, в чём суть всего этого? — Я понимаю лишь, что в твоём лабиринте нет выхода. — Смерть — это не выход? — Нет. «Таро» улыбается, обвивая подобие своих рук вокруг её шеи. Она закрывает глаза и считает до двадцати семи — тогда проснётся. Неважно где, главное, что проснётся и снова всё забудет — это главное условие акта. Внутри тлеет первородный страх, но Мидори больше ничего не боится. Самое страшное уже произошло, а страдания так, всего лишь побочка, искупление, которое не принесёт за собой ничего. — Мидори? — голос доносится из коридора за дверью. Она узнаёт его. Из тысячи бы узнала — Тоору. — Ужасная попытка. Я не куплюсь, — кряхтит в раздробленное лицо напротив, но «Таро» тоже выглядит сбитым с толку. И если подумать, никто кроме него не появлялся больше в кошмарах никогда. Изредка Мидория, но только как зритель. — Здесь её нет. Пошли проверим в зале. Возможно, отстала от своих, — Хаджиме тоже рядом. Их не должно быть. Это действует отрезвляюще — она, едва дотянувшись пальцами до пустой глазницы, впивается ногтями вовнутрь и пинает ногой в легкие. «Таро» стонет жалобно от боли — или притворяется — и ослабляет хватку на шее. Ей хватает ровно секунды, чтобы выскочить за дверь медпункта. Пятки ступают по битому, непонятно откуда возникшему стеклу на полу. То и дело впиваются глубоко в кожу. Бежать-бежать-бежать. Кошмар всегда может перерасти в нечто большее. Например, в реальность — даже не успеешь заметить, как всё, что раньше казалось глупым беспокойным сном, вдруг обернется лоскутами живого, дышащего. Мидори знает — ей хватило тогда одного раза, чтобы запомнить это. Можно кичиться храбростью сколько угодно, но не забывай, кто и м е н н о твой настоящий враг. Она заворачивает за ближайший угол — туда, где по памяти должен находиться вход спортзала. Внутри не оказывается никого, лишь темнота, ледяным ветром зудящая впритык лопаткам. Стерильная чистота, словно сегодняшних матчей и в помине не было. Словно всё действительно безвозвратно исчезло навсегда. Ноги становятся ватными от усталости — Мидори оседает недалеко от сетки, медленно скобля ногтями паркет. Кого она так усердно искала? Пульс бешено бьется только из-за бега или из-за чего-то ещё? … Холодно. И слишком тихо. Только где-то вдалеке слышится протяжный вой разбушевавшегося урагана. Наверное, именно он и выбил окна в коридоре. Изуки закусывает губу посильнее, дрожащими руками вытягивая из ран последний осколок, а после сворачивается калачиком. Сколько уже прошло времени? Почему её никто не пытается найти? Надо выбираться отсюда самой, но тело адски ломит, а жажда с каждым часом завладевает сильнее. — В раздевалке…вода. Она ставит подбородок на пол, щурится — если её рюкзак еще на месте, то там должны быть бутылка с водой, сигареты и телефон. Связь, как и электричество, скорее всего отрублена погодными условиями, но попытаться всё-таки стоит. Мидори ковыляет в сторону трибун, оставляя за собой кровавые разводы. Горло стянуто — так, будто совсем недавно душили. Но кто мог её душить? Дверь долго не поддаётся — приходится навалиться всем телом, чтобы прошмыгнуть вовнутрь. Кругом не видно ничего — всё то же нетронутое пространство, разбавленное лишь капающей с потолка черной жижей. И только её рюкзак слабо освещен и стоит ровно там, где она оставила. Чужих вещей нет. Неужели, правда, забыли, а сами ушли? Губа предательски дрожит, но Мидори думает: «похер». Похер, потому что сама справится. Без посторонней помощи. Найти бы для начала медпункт, чтобы хоть как-то обработать на ногах раны. Сейчас только попьёт, посидит минуточек пять и пойдёт. — Попью… — но с измученной улыбкой замечает, что воды в сумке нет. Полностью пустая, если не считать складной нож в дополнительном отсеке. Не её. — Сука! Она из последних сил бьет кулаком по стене и скатывается на пол. Ладно. Значит, посидит тут, пока всё не нормализуется — не может же это продолжаться вечность. — Как же хочется спать. Голова заваливается на скамейку сбоку, а глаза закрываются. Наверное, ничего не случится, если подремлет пару часиков. Потом наступит рассвет, и её найдут. Кто-нибудь обязательно вспомнит. А разве она сама не должна что-то вспомнить? Сон не приходит мягко — он накатывает тяжелым, махровым одеялом, пропитанным сыростью и запахом ржавчины. Мидори проваливается в него слоями, будто сознание так усердно цепляется за реальность: за холод, твердую скамейку под щекой, за слабый пульс в висках, за острую боль в стопах. За что угодно, лишь бы не дать полностью прогрузиться вовнутрь. Возможно, тело чувствует что-то. Сопротивляется, пока мысли становятся вязкими, мыльными и улетают вверх. Всё происходящее — закономерность. И если постараться, если сильно зажмуриться и отмотать время назад, точно получится найти момент, где она свернула не туда. Взять даже сегодняшний матч. Так хотела обвести вокруг пальца всех, но не заметила, как стала главным посмешищем — шутом, за маской которого лишь незрелость и легкомыслие. Мидори сонно хмыкает в сгиб локтя, стараясь расположиться по-другому — в ногах спазм от неудобной позы. А затем улавливает шаги в коридоре. Тихие, неторопливые — сердце делает кульбит, но она не понимает, чего так боится. Кисть неосознанно обхватывает рукоять ножа. В следующую секунду перед глазами яркий свет. — Господи, ты как? — Хаджиме подбегает к ней, откладывая через раз мигающий фонарь на скамейку, осматривает бегло на наличие повреждений и только потом оборачивается назад. — Она тут. Я нашёл её. Почему ты до сих пор здесь? Ты должна была эвакуироваться со своей командой. Мидори не сразу осознает, к кому тот обращается. — Я…что происходит? — хочется сказать, как она рада его видеть, но сухость раздирает горло на части. — Изуки? — в дверном проеме появляется Тоору и уже через секунду обвивает руки вокруг её шеи. Мидори прикрывает веки в немом ужасе, но друг всего-навсего обнимает. — Хорошо, что ты осталась в здании, а не вышла на улицу. Там пиздец творится. Пока сюда добирались обратно, думали, коньки отбросим. Он сухой, такой теплый. Мидори прижимается к его груди ближе, сглатывая густую слюну, и пальцами сжимает футболку. — Ты замёрзла? И, наверное, пить хочешь, — Ойкава пытается немного отстраниться, чтобы снять свою кофту, но не выходит. — Всё хорошо. Я здесь. Ива, у нас осталась вода? — Немного. Нужно будет набрать потом в кулере, — Хаджиме передает ей бутылку, усаживаясь рядом. — По поводу твоего вопроса, Мидори: почти сразу же после того, как тебя отвели в медпункт, пришло сообщение о сильном урагане, который надвигался на город, поэтому всех экстренно эвакуировали. Нас выводили по очереди, так что мы не сразу обнаружили твою пропажу. Ближайшие районы сильно затопило, а твой пострадал сильнее всех. Мы начали тебе звонить, но ты не отвечала. Пришлось набрать твоему капитану, и он уже сказал, что видел тебя последний раз тогда же, когда и мы. То есть во время игры. Почему ты осталась здесь, а не вышла со всеми? Мидори напрягается, пытаясь вспомнить происходящее накануне и бессильно пожимает плечами: — Я вроде бы потеряла сознание, пока Укай вел меня в медпункт. Что было дальше — забыла. Пришла в себя уже в пустом зале от боли, потому что… — она нехотя кивает на раскромсанную на ногах кожу. Такое чувство, будто порезов до этого было меньше. Парни следят за её взглядом и ошарашенно открывают рот, не понимая, как не заметили раньше. — Здесь должна быть аптечка, — один из них вскакивает с места. Мидори слышит, как позади доносится шум от бьющихся друг об друга дверцей шкафчиков. — Ты не помнишь, почему оказалась в спортзале? И как? Укай вроде бы спустя минут десять вернулся обратно. Я точно видел его в коридоре во время объявления. — Блять, что за уроды. Как они вообще могли забыть о тебе, когда всех буквально по головам пересчитывали, — Тоору нежно перебирает ей пряди волос, заботливо помогает расположить удобно ступни, чтобы те не касались пола. — Возможно, ты пыталась уйти, но по дороге выбило окна и осколки впились, поэтому ты дошла до ближайшего места, куда, скорее всего, кто-то заглянул бы первым делом. Спортзал сейчас затопило больше всего — мы даже не пытались туда зайти, лишь осмотрели. Здесь тоже потихоньку начинает, — он освобождает руку, чтобы указать на капающую с потолка воду. — Нам нужно будет убираться побыстрее, но я не знаю, как далеко ты сможешь дойти в таком состоянии. Не помнишь, где оставила свои кроссовки? Мидори поднимает голову с его плеча, пару раз моргая. — Как давно вы пришли сюда? — Где-то минут двадцать назад. А началось всё…вроде бы три с половиной часа назад? Мы много времени потратили на дорогу и попытки дозвониться хоть до кого-то. — Мне казалось, что прошло минимум часов восемь с того момента, как я пришла в себя. — Тебя можно понять, — Хаджиме недовольно цокает, не обнаруживая нигде аптечку. — Это из-за жажды или чего-то ещё подобного. Нам в любом случае придётся возвращаться в медпункт. Может, заодно и обувь твою найдём. У Мидори от этих слов начинают дрожать руки. — Не бойся, ладно? Всё обязательно будет хорошо, — ладонь Тоору ложится на её, чуть сжимая. — Я понесу тебя на спине, только сначала надень наконец кофту.

***

Коротким путём попасть в медпункт не получается — приходится петлять бесконечными коридорами, слушая нелепые шутки Тоору. Пытается, как может, переключить её внимание, но от этого сам выдыхается сильнее. Мидори даже не представляет, сколько сил им стоило хотя бы добраться до спортивного центра в такую погоду. Но они вернулись. Вернулись за ней. — Я могу пойти сама. — Ради бога, сиди тихо и не рыпайся, — лица его не видит, но уверена, что Ойкава закатывает глаза. — Сейчас не лучшее время показывать, какая ты у нас независимая и самостоятельная. — Ты устанешь. — Если так заботишься обо мне, то разомни мне шею, раз делать нечего. — Всё в порядке, Мидори. Он всё равно должен вернуть тебе должок за разбитый нос, — Хаджиме бесцветно хмыкает. — Долго ещё идти? — Не знаю. По-моему, он должен был быть ещё пару пролётом назад, — так вот из-за чего Тоору уже некоторое время напряжен. Ивайзуми останавливается перед ним и непонимающе смотрит: — В смысле? И ты всё это время молчал? — Я же тебе четко сказал «по-моему». Откуда мне знать точно? Я мало того, что ни разу не был в этом медпункте, так ещё и такими путями мимо него никогда не проходил. Мидори, у вас же тут были матчи в средней школе. Ты не помнишь? — Вообще без понятия, где мы находимся — это раз. Два: у вас здесь проходили соревнования, а не у меня. — Ты что-то путаешь, — Хаджиме взлохмачивает себе волосы и небрежно махает рукой. — Ладно, неважно. В любом случае, здесь не настолько огромная площадь, чтобы потеряться. — С этим я бы поспорил, — Ойкава останавливается у стены с планом эвакуации, пытаясь отыскать надпись «медпункт», но её нигде нет. — Мы вообще на том этаже ищем? Их же тут два или…ты что, так и не согрелась? Внутри вяжется чувство липкое, зудящее в позвоночнике, пока она вслушивается в капли, неритмично стучащие кругом. Будто бы её взгляд так старательно уводят в другую сторону. Мидори резко оборачивается назад — ничего. Только смешанная и дрожащая тень, которая переходит на пустые скамейки. Волосы прилипают к лицу от холодного пота — старается их убрать, но пальцы застревают в запутанных прядях. И где-то рядом тихо раздаётся: —…убила. Мидори вздрагивает, поскорее сползая со спины Тоору и медленно отходит от друзей подальше. Раны на ступнях вновь раскрываются. — Зачем слезла, идиотка? Я просто сказал, что ты меня чуть не придушила локтями. — Вот поэтому тебе вообще не стоит лишний раз открывать рот, Дуракава. Если бы просто молчал, то уже давно бы спокойно дошли. — Блять, так я ещё и виноват? Или, может, дело в том, что со мной два бесполезных слизняка? Одна сама идти не может, а другой мозгами думать никогда не хочет. — Ты сам хоть что-то сделал? Не считая нытья. — Заткнитесь оба, — Мидори не понимает, с чего вдруг они так внезапно разозлились друг на друга. — Это из-за тебя мы здесь застряли, — от его слов сердце скрипит. Тоору подходит ближе к другу и тычет грубо пальцем в грудь. — Я говорил, что возвращаться сюда плохая идея. Ничего страшного не произошло бы, посиди она тут одна до утра. Спасатели бы сами её нашли всё равно. Говорит так, будто Мидори не стоит рядом. Будто её существование осталось за пределами здания — где-то там, в эпицентре шторма. — Насколько я помню, это именно тебе хотелось поиграть в героя. Только она не будет благодарной, потому что ей плевать. На тебя и на меня — даже спасибо не сказала. — Это не так, — она мотает головой в разные стороны. Обида скоблится в гландах — ненависть к себе взрывает хлопушки. Это не должно было задеть, но задело, а потому тошно от собственной беспомощности и жалости. В её висках пуля из пистолета, который принадлежал ей же самой. Вот только стреляла в этот раз не она. — Не так? Вот скажи: зачем стараться ради человека, которому с высокой башни срать на всех? Сейчас я даже понимаю, почему Мидория оборвал все связи с тобой и сбежал, — Тоору подходит к ней, насильно прижимая к стенке. Режет словесно — её голова находится между чужих рук. — Ты ничего не знаешь, — Мидори шипит в лицо напротив. — И не можешь. Она никогда не была ответственна за вину, которая лежала на Мидории. И тот несчастный случай, вероятно, бы ему простила и отпустила, если бы не слова, последовавшие за всем этим. Брат поддался родителям, поддался их безразличию, забыв, кто, на самом деле, отравлял семью. Он сказал тогда: «Наверное, так даже лучше. Он больше не мешает». Не мешает. Среди всех существующих утешений Мидория выбрал именно это. И живёт с такой мыслью по сей день. Её рука медленно сползает вниз, к карману шорт, пока сама Мидори закрывает глаза. Она старается найти оправдание, почему Тоору вообще начал разговор об этом, почему считает её первопричиной, ведь всё было в точности наоборот. — Главное, что ты знаешь. Вот только твоя правды не сходится больше ни с чьей. — Да что ты, блять, несешь? — И знаешь, мне жаль твоего дядю, — Тоору её не слышит, лишь задумчиво наклоняет голову в сторону. — Ты снова отвернулась от единственного, кто в тебя ещё хоть как-то верил. Верил, что после… Он становится совсем рядом, но вдруг замолкает, когда его живот напарывается на что-то острое. В следующую секунду из рук Мидори падает тот самый складной нож. На пол — туда же летят и багровые капли. Мир сжимается в тугой комок боли — порывается сказать, что не хотела, что вообще без понятия, в какой момент кисть обхватила рукоять, что это случайность. Неосознанно. Она ощущает ток, пробегающий по коже, и вину. Бесконечную вину, которая приобретает черты некогда живого. Расплывчатые тени делятся на несколько, отскакивают от предметов вокруг и набатом смеются в уши: «…убила». Мидори их не слышит — только своё сердце и тяжелое дыхание на плече. Тоору продолжает, болезненно переходя на шепот: — Верил, что после всего ты ещё осталась человеком. Вспомнила? Она не пытается отыскать глазами Хаджиме — его не окажется рядом. Словно испарился, как дымка. Вокруг становится совсем темно, когда у рук больше не остаётся сил держать тело Ойкавы — тот, издавая последний вдох, замертво падает на кафель. . . . Мидори переступает через него, подбирая нож, и теперь ясно понимает: неважно, куда идти. Всё равно окажешься там, где больше всего не хочешь быть. Она с опустошённым взглядом оборачивается напоследок — на месте Тоору теперь лежит Таро и вместо раны на животе у него пробита голова. Её же шея гниёт в красном ожерелье.