Изломанные отражения

Вообще-то, Тоору ненавидел Мидори. В особенности — её запах. Она пахла свежей мартовской травой после проливного дождя, пахла, как хризантемы на подоконнике, которые забыли полить, но они всё равно выжили и зацвели назло всему миру. Мидори пахла перекисью — аптечно, больнично, почти по-детски — и совсем немного мятными леденцами на палочке. Она делилась ими, тыкая друга в щёку, когда уставала от нескончаемой болтовни. Просто помолчи со мной. Ребра становились хрустальными — разбивались с гулким треском. Тоору ненавидел это так сильно, потому что внутри раз за разом проносился ураган. Манило, удивляло — взгляды из опущенных белоснежных ресниц и усмешки на искусанных губах. Потому что хотелось ещё больше. Даже если Мидори не было рядом, он все равно чувствовал её запах — и нелепо улыбался сам. В забитой столовой, во время вечерней пробежки, в объятиях других. Всегда. А после проговаривал себе, словно мантру: «идиот-идиот-идиот» — правда ведь таков. Они часто оставались в пустом спортивном зале Китагавы Даичи после тренировок. Вдвоём. Мидори садилась на паркет в чужой огромной футболке, под которой виднелся чёрный лонгслив, — размер не её, манера тоже. Словно носила чужую одежду. Словно прикрепила степлером поддельную кожу, а та не прижилась — организм отторгал инородное тело. Длинные волосы она небрежно заматывала в пучок, каждый раз хмурясь и сдувая упавшие пряди. — Могу заплести тебе косички, — Тоору забросил мяч в корзину, когда после очередной подачи Изуки вновь отвлеклась. — Ты умеешь? — Видел, как сестра делала. Справлюсь. И она разрешила — кинула две резинки, плюхаясь на холодный пол. — А ты нет? — Принцип знаю, но сама никогда не делала. — Тебя заплетала…мама? — аккуратно, мягко, будто между делом. — Няня. — Извини, — сам тогда не понял, за что именно — просто показалось, надо и всё. Она пронизывающе взглянула на него, обернувшись через плечо, и усмехнулась — криво, вывернуто, по-змеиному. Мидори всегда и во всём была лучше Тоору: в математике, английском, литературе, волейболе — скорее, по привычке, а не потому что правда хотела быть повсюду первой. Словно знала правила заранее. Ему так казалось. Остальных она воспринимала, как тупиц и идиотов, особенно любила высказывать это учителям. Но иногда — растворялась вовсе. С наушниками в ушах без единой ноты и умиротворённым, почти призрачным видом. — Знаешь, по-моему, я выгляжу глупо. — А по-моему, очень даже мило, — и чуть тише произнёс, испытывающе касаясь кончиков мягких волос: — Как и всегда. — Эту тошнотворную хрень своим одноклассницам оставь, — Мидори закатила глаза, полностью падая на пол. Но уголки губ слегка задрались вверх. Мимолётно, всего лишь на секунду. Или это была тень от тусклого света? И всё же — да. Ойкава Тоору действительно ненавидел Мидори Изуки. Потому что не понимал, как можно быть настолько ахуительно хорошей, но при этом — невозможной одновременно. К ней не получалось приблизиться ни на шаг — она сразу же рубила с плеча, отмахивалась, изворачивалась, словно гадюка в дикой природе, и парировала абсолютно все его вопросы. Холодная. Ядовитая. Живая выдумка. Но бывало, в Мидори пробуждалось нечто мягкое — либо он так думал. Меньше стали во взгляде, меньше напряжения в пальцах. Она касалась его, будто бы по своей воле. Смеялась в рукав. Тоору запоминал каждый раз — до деталей, до оттенков её кожи. Иногда они обнимались под уличным фонарём. Реже — на диване, когда в доме становилось тихо, а мама уходила на работу. Подолгу. По-человечески. Но были ли эти моменты настоящими, или просто удобными — он не спрашивал, потому что и так хватало вдоволь. В избытке даже. Ведь сам в конечном счёте полностью перестал понимать, что чувствовал к ней. К ней. Которую, как позже выяснилось, ни черта не знал. Хоть они и провели вместе столько времени — в школьных коридорах, под дождём на лавке и в забытых чатах посреди ночи, — в Мидори всё равно оставалось блядское молчание погасших звёзд. Белое пространство, где пряталась сама суть. Куда Тоору никогда не получалось попасть. Да, он помнил, как Изуки выводила кандзи: небрежно, нечитаемо, откидываясь на спинку стула и почти полностью выпрямляя локоть. Как завязывала на ходу длинные шнурки кед — вокруг голени, ровно на три узелка. Как долго засыпала у него на ночёвках и как быстро вырубалась средь бела дня, стоило её голове коснуться какой-то поверхности. Тоору замечал, когда она подстригала чёлку для удобства, срывала кожу с губ или меняла шампунь. Всё это. Любые детали, мелочи лежали на его ладонях. Он оберегал, как мог, хранил и подпитывал, да только настоящую Мидори не знал. Не понимал. Не видел. Скорее всего — по-глупому упустил. И всё пошло ко дну в их последнюю встречу. …. Они тогда не виделись пару месяцев: Тоору с Хаджиме задыхались в экзаменах — вечера за бесконечными конспектами, бессонные ночи и совсем редкие тренировки, чтобы окончательно не сойти с ума. Всё-таки первый год в старшей школе оказался намного сложнее ожиданий. Мидори же стала исчезающей точкой на горизонте — готовилась к выпускному, попутно расхлёбывая навалившиеся дела, как говорила. Они будто бы всё ещё существовали в одной жизни, но в то же время — нет, уже в совершенно разных. Параллельных, которые вряд ли бы вновь пересеклись ещё раз. Красная нить на мизинцах рвалась, истиралась. Так мучительно — у него дрожали губы, когда он откладывал учебники, смотря на совместную фотку. В отвратительно-блядской рамочке с ромашками, как назвала её сама Мидори. Внутри почему-то болело истошно. А потом — случайность. По воле судьбы проходил мимо круглосуточного магазина поздно вечером, а она сидела на бордюре под фонарём, жёлтым, пульсирующим, опиралась на ладони, выпрямившись в коленях. Вновь чужая ветровка, мокрая от недавнего дождя. Сама Мидори — худая. Не просто похудевшая от тренировок — буквально выцветшая. Словно распластала на сыром асфальте нервы и намотала на кулак перерезанные лоскуты мыслей. Взгляд в небо — на сетчатке отражался свет однообразных звёзд. Видимо, тоже устала. Впервые Тоору попросту не знал, как начать диалог. Может, именно тогда следовало сказать ей? Всё, что грузом лежало на душе. Быть может, нужно было просто открыть свой рот и выговориться? Как есть. Без приукраски. Без обещаний и всяких красивых слов. Про то, что чувствовал. Про то, что зудело внутри в рёбрах каждый божий день. Про то, что одновременно и порхало, стоило ей случайно до него дотронуться. Хоть что-то. Он ведь мог. Точно мог — слов миллион, вариантов тоже, даже обычное: «Я постоянно о тебе думаю. Типа, просыпаюсь — и думаю. Вечером — тоже. Иногда даже просто хочется взять и обнять, но я…не знал, можно ли. Ты мне вроде как нравишься. Очень нравишься». — …Не в дружеском плане. Ты же поняла? Я с самого начала как бы чувствовал к тебе это, но всё равно был счастлив просто дружить. Ещё хотел знать, от кого или чего ты прячешься, что гложет. Наверное, нужно было больше времени, чтобы ты рассказала? Чтобы до конца открылась? Я не жду в ответ взаимности, ну…прямо сейчас. Просто не уходи, не убегай, а то в последнее время, ха-ха, мне почему-то кажется, что ты можешь взять и исчезнуть. Пообещай, пожалуйста, так не делать: не исчезать без слов. Тоору тогда искренне хотел сказать именно это. Но случайно перепутал фразы, произнося: — Ты как-то сильно похудела. Всё в порядке? — на выдохе, мимолётом. Мидори повернулась не сразу, медленно — будто с усилием, со скрипом — задрала голову вверх, всматриваясь в глаза. Нашла ли она там отражение его мыслей? И если нашла, то почему промолчала? На её лице появилась улыбка. Тёплая, лукавая, и — Тоору точно знал — фальшивая. Последняя. — Всё нормально. Дел было много. Тоору спорить не стал, уточнять тоже — просто уселся рядом и обхватил её ладонь продолжал молчать, надеясь, что сердце успокоится быстрее, чем они обнимутся и разойдутся по домам. А потом — Мидори исчезла. Практически на следующий день. Ни сообщений, ни звонков, ни сплетен, ни заметок на полях жизни. Она оставила за собой одну пустоту — даже общих знакомых, у которых можно было хоть что-то вынудить, не оказалось. Тоору искал, пытаясь нащупать след. В панике, в бессилие, в злости спрашивал у каждого, но все, как один, пожимали плечами. И пришло чувство вины. Глупое-глупое чувство вины за собственное бездействие. Могло ли всё быть иначе? Если бы тогда обнял, не на прощание, а так просто — прижал бы к себе, зарываясь носом в мокрые волосы, и не отпускал, пока не выслушает. Это бы хоть что-то изменило? Если бы дотронулся лбом до её лба — как знак того, что он рядом, совсем-совсем близко. — Не понимаю твоих страданий: сам понял, что врёт, сам ниче не сказал, сам попрощался, забив огромный болт, — Хаджиме хмыкнул. — И без того тошно, а ещё ты со своим «а если бы то», «а если бы сё». Да нихуя не если бы. Заканчивай давай эту исповедь. — Я злюсь на неё, — Тоору продолжал прожигать взглядом потолок, лёжа на кровати, — слова друга до него не доносились. — За то, что позволила думать, будто ещё будет шанс. И на себя тоже. За всё сразу. — Я с первого раза понял, что вы — два идиота. Не надо мне повторять. И это был последний раз, когда они говорили о Изуки. Потому что потом Тоору просто начал забывать, не по-настоящему — из чувства самосохранения. В конце концов, это был её выбор: пусто улыбнуться и уйти, а через год вернуться. С тем же именем и той же улыбкой. Но с новыми трещинами где-то извне. Тоору пообещал себе больше не зарываться вместе с ней в землю — гибельно слишком. Пообещал просто дружить, держась при этом на расстоянии, и не повторять ошибок. В конце концов, он все равно переехал из родительского дома — запах перекиси и хризантем больше не преследовал. Не должен был.

***

Ей гадко. Медленно, неспеша — идёт, без причины, вдоль старых районов. Решила прогуляться после уроков, потому что делать собственно и нечего. Укай перед завтрашним матчем отменил тренировку, чтобы выспались, отдохнули, не тревожа и без того напряженные мышцы. Так что она теперь шатается — туда-сюда, размеренно и словно гипнозом, не смотрит под ноги, которые не пойми куда несут. Солнечный свет щемит веки — кепка не спасает. Мидори поворачивает голову в сторону, замечая знакомую улицу, и усмехается устало. Серьезно, блять? Внутри раздирает капкан мыслей — ловушка собственного разума, а пройти мимо на носочках не выходит. Она просто стоит и ждёт чего-то, пялится в телефон — ноль уведомлений, не включая школьного чата. Желаемое спокойствие. То самое, которое так трепетно ждала. Почему тогда в груди сгустком хлюпает горечь? Дура. Мидори с этим в принципе соглашается. А затем улавливает свист сбоку от себя — смотрит на мяч, пойманный рефлекторно. Волейбольный, немного сдутый и обшарпанный так, будто ему не давали полежать на месте дольше пяти секунд. — И-извините, мы не целились в вас! Слова проносятся мимо, пока она всматривается в три детских силуэта подле себя: мальчишки и белокурая девчонка. Будто бы знакомое, потерянное, оттого в висках начинает стучать рьяно. В такт их переглядкам. Потом один всё же решается подойти поближе, прижимая ладони к груди и несмело произнося: — Мы тут просто играли. Можете вернуть, пожалуйста?.. Мидори отворачивается, нащупывает пальцами шероховатую поверхность и медленно, почти лениво кидает мяч обратно. В ноздрях оседает запах пыли и раскаленного асфальта, пока желудок наполняется жидким оловом. И её тошнит от всего — хочется выдрать себя изнутри, с корнями, чтобы ногти скреблись по лоскутам мышц и горькие слюны стекали по воротнику футболки. Мерзкий июнь. Мальчик благодарно улыбается, возвращаясь с друзьями к сетке — она садится на скамейку неподалёку и вслух проклинает себя, что притащилась на детскую площадку. Теперь ведь и не закурить даже — культурная дохуя, видите ли. — Ужасная неделька. У Карасуно завтра игра с Сейджо. Сугавара перед уходом протянул ей какие-то листки то ли с тактикой, то ли ещё с какой-то херней и сказал напоследок: «Ты, скорее всего, вряд ли прочитаешь, но я всем нашим раздал». И, впрочем, оказался прав — Мидори комкает бумагу небрежно, оглядываясь по сторонам в поисках мусорки. А когда не находит, с раздражением сует обратно в рюкзак. Ничего страшного, дома выкинет. Внимание возвращается к детям. К тому, как один из мальчиков неуклюже подаёт, пока девочка смахивает пот с лба и беззаботно смеётся с его попыток. Мяч то и дело стукается о сетку, в следующий раз вовсе приплетает другому по голове — хихикать начинают все вместе. Живо, скрипуче, как если бы солнечные лучи могли издавать звук. А ей самой ни разу не смешно. Мидори отпускает взгляд к земли, едва прикрывая веки. Всё кажется замедленным — и голоса их, и хлопки в ладоши, и даже жгучий ветер, что ерошит волосы на затылке. Слайды, наложенные друг на друга и идущие размеренно один за другим. Она видит всё, даже когда не смотрит, даже когда яро пытается спрятаться в пыли и жаре.

потому что в детстве тоже хотелось бы по-человечески

по-настоящему

живо

а не так, как в итоге вышло.

Но это не твоё. И никогда твоим не было. Мидори сравнивает это с первым законом термодинамики: чтобы где-то появилось тепло, его должно стать меньше где-то ещё. Чтобы чьи-то глаза загорелись бесконечным летом, в других должно безвозвратно потухнуть мёрзлой зимой. Она чешет мочку уха, откидываясь на скамейку полностью, — мелочи, а тошно-то всё равно становится. — Извините ещё раз, — от неожиданности приходится дёрнуться, вжаться в спинку. Совсем задумалась. — Мы увидели у вас волейбольные кроссовки. — Да! Я такие же видела по телевизору, когда смотрела соревнования с папой, — к нему подключается подруга, пока Мидори предательски переводит взгляд на рюкзак, который забыла закрыть. Пиздец, у них зрение... — И мы подумали, что вы круто играете в волейбол. Можете с нами сыграть, пожалуйста-а! Нам одного человека не хватает. Я Мацуи, а дурак, случайно кинувший в вас мяч, Хори. Ну и молчун — Огава, но он просто стесняется. Только этого ей сейчас не хватало. Мидори беззвучно цокает языком и, крутя в воздухе пальцем, отвечает сухо: — Кроссовки принадлежат моему знакомому. Я не умею играть. Потому что ей лень. Боле того, не желает иметь хоть какую-то связь с сеткой за пределами тренировок и матчей. — Правда? — Хори разочарованно надувает нижнюю губу, а после, видимо, что-то придумывает, ведь глаза у него начинают светиться ярко-ярко. — Но раз ваш знакомый — волейболист, значит, вы много раз видели, как он играет! Покажите нам какие-нибудь приёмы, умоля-яем. — Про остальное мы всё расскажем, не переживайте, — девчонка лучезарно улыбается. Однажды на форуме глупых вопросов спросили: «Как отказаться от просьбы, чтобы не выглядеть сволочью, если первая отмазка не только не сработала, но и сделала хуже — теперь перед глазами три невинные мордашки с щенячьим взглядом?». Ответ последовал незамедлительно: никак. Никак, блять. День определенно не может стать хуже. — Изуки-сан! Вы...вы детям угрожаете?! ... Мидори сдавленно стонет в сгиб локтя, пока сзади на носочках крадётся Хината, всем телом намекая, чтобы ребята бежали куда подальше. Каким вообще образом у него сложилась такая картина в уме? — Я думала, что у тебя не настолько поганое мнение обо мне. — Это тот самый ваш друг? Ну, крутой волейболист? — Хори встаёт коленями на скамейку и пальцами пытается измерить рост остановившегося в пяти метрах Шоё. Выходит с целый мизинец, и потому он сомнительно наклоняет голову. — Или это ваш парень? — О боже, бля- На её губы падает маленькая ладошка, которую не составляет труда сразу же сбросить с себя. — Изуки-сан!! Не ругайтесь при детях, — а затем с улыбкой отвечает сам. — Я, конечно, вряд ли тот, про кого она говорила, но тоже волейболист. Крутой...ну или очень скоро стану им! Кстати, Изуки в отличие от меня намного... Теперь зажимать рот Хинате приходится ей, чтобы не спизданул лишнего. — Намного выше. Он это хотел сказать, — в голове что-то щёлкает, и Мидори перехватывает того за воротник футболки, заставляя наклониться ниже. — И раз уж так вышло, что вам не хватает одного игрока, а перед нами новоиспеченный волейболист, то почему бы не взять его четвертым? Тебе ведь никуда не надо, да, Шоё? Он нервно сглатывает, встречаясь с её потяжелевшим взглядом: если бы и надо было куда-то, то сейчас уже точно нет. — Вы как всегда совершенно правы, Изуки-сан... — Но я и с вами сыграть хотела, — Мацуи ковыряет носком кеда землю и морщит носик. — Вы очень-очень высокая...прямо как те спортсменки на соревнованиях. И тем более: разве вам не будет грустно, если мы все будем веселиться, а вы тут сидеть одна? Хочется ответить: «Поверь, мне будет всё равно». Но вовремя прикусывает язык — чёрт тянул вообще сюда прийти. Ведь нагло манипулируют — Мидори видит это по хитрющим глазам, скрашенным морщинками от натянутых уголков губ. Очень напоминает племянника Тоору, разведшего её однажды на пару коробок сладостей и лишившего последних нервных клеток. Такой же мелкий дьявол с розовой присыпкой невинности. Что за поколение... Впрочем, спустя минуту она сдаётся, махая рукой, и поднимается со скамейки — вокруг слышатся радостные визги детей. И Хинаты в том числе. Делятся они быстро, без споров: Хори остаётся с Мидори, а Мацуи и Огава тянутся на сторону Шоё — почти профессионал же, да и улыбается, будто солнце в зените. Её «напарник» переходит на шёпот, пока по ту сторону сетки обсуждают стратегию: — Только давайте по-честному, хорошо? Вы ведь на самом деле умеете играть? — Знаешь, ты напоминаешь мне одного друга, — она пожимает плечами, не считая нужным отвечать на вопрос. Всё равно правду вряд-ли узнают. — Того крутого волейболиста? — Ага. Такой же проницательный, забирающийся под кожу в поисках правды. Наверное, в детстве, во времена, когда Тоору ещё жил здесь, они с Хаджиме провели неописуемое количество часов на этой же площадке. Сначала вдвоём, после, спустя долгие годы, к ним присоединилась Изуки: сама редко играла, чаще — просто сидела на скамейке, наблюдая издалека. Она вздыхает и морщится от раздражения — терпеть не может ностальгию. — Вам, видимо, очень дорог этот друг. Почти решает ответить, но в разговор влезает Хината: — Мы решили, что команда проигравших покупает победителям мороженое. Вы готовы? Первая подача у Мацуи, как и договаривались ранее, — мяч летит низко, но сетку перелетает. Хори не составляет труда принять его чисто. Переводит взгляд на Мидори — она едва заметно кивает, делая шаг вперёд, и отдаёт одной рукой слабый пас обратно. Вот бы и на тренировках разрешали играть также без укоризненных замечаний со стороны тренера и капитана. Впрочем, тот на удивление по мячу попадает — Хината отбивает, но дальше коснуться никто не успевает, к сожалению. — Один — ноль, в нашу пользу! — радостно выкрикивает Хори, на щеках которого проступает легкий румянец, а затем поворачивается лицом к подруге, высовывая язык. Дальше они играют так, будто знакомы уже давно. Мидори почти не думает, а просто подаёт, принимает, слегка корректирует его удары, учит глазами и лёгкими наклонами головы. Он быстро схватывает, почти сразу начинает смотреть вперёд — не под ноги, как раньше. С её губ единожды срывается похвала, удостоенная завистливого взгляда Шоё: «Молодец». И вообще-то Хори правда молодец. Быть может, Изуки даже видит в нём нехилый потенциал. Он смеётся, попрыгивает вверх, чтобы дать ей пять, бегает от одного края площадки к другому, лишь бы коснуться мяча — в нём горит азарт, даже когда их команда лидируют примерно на очков пять, хоть точный счёт никто и не ведёт. Все четверо просто играют. Плевать им на мороженое, на победу. Одна Мидори стоит неподалеку от сетки, и где-то очень глубоко внутри у неё вдруг прокрадывается мысль, что иногда волейбол бывает не таким уж плохим. Она возвращает взгляд обратно к Хори, когда тот берёт последнее очко. Быть может, Изуки даже кое с кем его познакомит, ибо сиять так ярко в пустую нельзя. Даже сейчас весь восторг мальчишки чувствуется кожей. Он оборачивается к ней, выпаливая: — Вы очень крутая! Хоть в основном отдавали мне пасы, а сами не били...Кстати, почему? — Тебе ведь нравится касаться мяча. Да и это бы было не совсем честно, тем более ты ведь уже всё понял. — Понял. Наверное, мои друзья тоже, — и по всей видимости Хори не очень-то волнует её ложь. — Но мне бы всё равно хотелось увидеть, как вы играете в полную силу. Мидори отчего-то становится чуть легче. Солнечно, и луч пробегает по лицу — она улыбается живо, искренне, пока узел, сдавливающий грудь, ослабевает. Уговорили — сегодня вновь раскошелится в магазине сладостей.

***

X:

по красному проведи временем.

сойди на нет, растворяясь в лепестках формалина.

сделай выбор. сделай выбор. сделай выбор.

по красному проведи мылом —

со скрипом.

на изломах дыхания, на разрыве пульса.

сойди на [да], укутываясь полотном под плачь луны —

белесой, хрупкой, рванной.

в ы б о р — отбрось то, где надо выбирать.

по красному не проводи лезвием.

незачем.

оно само разрежет.

нет и [да] — одно и то же.

не выбирай никогда, просто дыши.

потому что в конечном итоге время свернется в спираль. Вздох — и уже прошлое. Выдох — и уже слишком, слишком, поздно. Мидори до последнего лежала на полу чердака. Когда нужно было выходить, она всё ещё лежала. Противилась самой же себе, противилась от самой же себя. Пыль прилипала к голым лопаткам, пока пятки покалывало от половиц. [ходи здесь всегда в тапках, а то занозу схватишь] Как бы не пыталась, никогда не получалось. Вокруг были разбросаны холсты. Одни исписанные, другие новые, всё ещё упакованные в заводскую пленку. На палитре засохли масленые краски — в ней к тому времени тоже иссохло всё. Здесь грязно. Таро бы не понравилось. Мидори посмеялась в предплечье. Да, точно: Таро бы не понравилось, во что превратилась это место — залил бы всё перекисью и спиртом. Свои ладони в том числе. Надо идти. — Я помню. ВСЁ? — Я помню, что надо идти. В лодыжках и пальцах — спазмы. Она взглядом наткнулась на незаконченную картину с силуэтом ангела и змеёй на плече. Всё ещё стояла на мольберте. И поэтому Мидори поднялась. Вчера, сегодня и всегда. ... — Я не согласен. Это перебор, — он за воротник кофты прижимает друга к шкафчику, ибо тот несёт лютую хуйню. Тоору на него не смотрит — вид скучающе-равнодушный, притворный настолько, что у Хаджиме зубы трясутся от злобы. — Это пе-ре-бор. Это, блять, и есть твой гениальный план? Раздевалка пуста — остальные парни, учуяв неприятное, побыстрее ретировались вместе с тренерами. — Во-первых, я не говорил, что план гениальный. Во-вторых, у тебя есть какой-то другой? Давай, Ива-чан, я тебя любезно выслушаю. Расскажи-ка мне, непонимающему, что делать с той, кто прямо сейчас должен играть в молодежной лиги и кто с детства тренировался с лучшим блокирующим американского волейбола? — Ойкава улыбается, почти истерично. — А, забыл напомнить: в Карасуно два гения. Мы выяснили, что делать с Кагеямой, а с Изуки нет. Она хуже того отброса раз в сто. — Перестань обзывать своего кохая, — по губе прилетает ладонью — Тоору на это смеётся, чувствуя на языке кровь. — Что ты, блять, делать собираешься? Пойдешь ноги ей переломаешь? Или пальцы? — Перестань. — Ублюдок, я не буду делать н и х у я из того, что ты попросил. Громкий — тихий. Сосредоточенный — импульсивный. Дающий подзатыльники до синяков, но кричащий яро, если речь идет о несправедливом, неправильном, аморальном и дохера эгоистичном. Они давно дружат, уже целую вечность практически. И Ойкава был бы полным идиотом, подумав, что Хаджиме одобрит и согласится без воплей, без пинков. Что примет как должное, просто невозмутимо кивнув. А еще Ойкава помнит, как Мидори однажды сказала во время какой-то дискуссии: — Наверное, мне всё равно, насколько честная игра. Если для тебя победа так сильно важна, то поступай грязно. Речь, конечно, не идёт о ломании рук и ног сопернику за дверями спортзала, но на площадке...делай так, как считаешь нужным. И пусть это будет стоить твоим принципам. Можно выиграть партию, но проиграть людей — в этом вся загвоздка. — Пожалуйста, Ива. Хаджиме медленно опускает руки и делает шаг назад, только чтобы посмотреть на Тоору прямо, не из-за прижатого угла, а в упор. Морщинка на его лбу разглаживаются, в воздухе виснет тяжелый вздох. — Ты придурок, помешанный на контроле. Как и Изуки. Вот только она бы так никогда не поступила с нами. С тобой. — Разве её присутствие на этих отборочных не говорит об обратном? Святых нет. Если бы Мидори однажды понадобилось навести дуло пистолета на друга, то она без колебаний сделала бы это, крепло положив палец на спусковой крючок. В ней не дрогнула бы ни одна мышца — выстрел и всё. Да ведь? Так бы произошло, или Ойкава ошибается? — Слушайте, вы можете перенести свои споры? Там уже разминка началась, — из-за двери появляется Матсукава и взглядом оценивает ситуацию: капитан не валяется скорченным, да и избитым не кажется — всё не так плохо. Ива оборачивается к нему напоследок: — Что бы ты не придумывал, Тоору, я всегда поддерживал тебя, но сегодня я говорю нет. Нет, но конечный выбор за тобой. Делай то, что считаешь нужным. ...

Y:

по белому проведи огнём. по разбитому — пальцем. по сверкающему — пяткой, до хруста, словно это блядское горло мира, и оно треснет. собери себя в кость. в оголенную, вывернутую суть, в гравитацию позвоночника, в и м я. начни с самого начала — с выбора. он уже случился, даже если ты отринула: в сухожилиях, в груди, в боли, которую не удосужилась отмолить. выбор всегда есть — это главное правило акта. по белому не проводи грифелем. отпусти. отпусти. отпусти. если не сможешь, всё сожмется в сингулярность: свет — станет пульсом. пульс — станет целью. цель — станет тобой. а, и да: время не может свернуться. времени нет и никогда не было — белое пространство сожрало всё до последнего. Мидори не лежит — стоит. Перед сеткой, на своём законном месте. Чёрный ферзь на чёрной клетке D8. Шнурки завязаны крепко, идентично, наколенники вровень друг другу, миллиметр в миллиметр. Она двигается легко, отталкиваясь ногами о пол и подпрыгивая для блока. Веса ровно столько, сколько нужно — мяч прилетает по предплечьям. Только инстинкт. Сгусток импульса, разъедающий глазное яблоко через пыль и пот. Изуки щурится — приходится отойти на два шага назад для разбега, а затем ударить хлёстко, с убогой, нездоровой любовью. — Отлично! — кричит сзади капитан, позволивший до её выхода на площадку довести ситуацию до абсурда своим бездействием. Отдельно пришлось возвращать Кагеяму в норму, ибо начал паниковать после пары потери очков. Ну и ну, не много ли ты берешь на себя? Чужой взгляд упирается ей в лоб — тяжёлый дохуя, с отчаяниям и формальдегидом. Мидори на это фыркает устало, чуть склоняя голову. В чём дело, Тоору? Сам совсем недавно сказал, что готов принять любой её путь. Тогда почему смотришь сейчас так высечено, словно она прижимает твою шею коленом? Было сложно — сегодня притащить себя сюда. Было очень сложно, потому что по нелепому вчера перед сном вспомнила все их разговоры. Как говорил: про Аргентину, про Национальные, про Ушиваку и гениев — и показывал коллекцию дисков, где играл любимый связующий. Хаджиме тоже много рассказывал ей раньше, делился, что вообще-то именно Ойкава заразил его любовью к волейболу. Что сначала противился, а потом позволил себя увлечь.

Если бы

Мидори позволила,

что-то бы изменилось?

Может быть, трещина пошла бы в другую стороне, не во внутрь. Может быть, на одном из разговорах вслушалась бы чуть глубже, чуть живее, не делая вид, что всё это раздражает, не крутила бы в руках бутылку от скуки. Смысла размышлять об этом нет — по итоге ведь Мидори отвернула подбородок. Она говорит капитану: — Я возьму заднюю. Пусть пробует пасовать Хинате — подчищу. Потому что сделает всё. Если надо, то за всех. Взгляд упирается обратно в Тоору — точно ведь что-то задумал. Даже принимает не так, как обычно. Слишком сдержанно, плавно. Нет фирменного изящества и театральных комментариев — только механика, будто тело играет за него ритмом. Она закидывает руки за голову, пока на той стороне кто-то завязывает шнурки, и тихо отчеканивает самой себе: — Впрочем, ладно. Сейчас ситуация в нашу пользу. Но сильно напряженные и потерянные морды друзей действительно нагнетают. Не могли же уже сдаться — Карасуно только на пару очков опережает Сейджо. Начинает казаться, что подвох виляет хвостом прямо перед носом, да только схватить не удаётся. Мидори закусывают губу — на данный момент поводок в её руках. Все пасы, приемы, блоки, атаки проводятся скоординировано и легко, но, блять, какого черта этот идиот сегодня такой тихий? — Ойкава скоро что-то выкинет, — она всё же решает озвучить свою мысль во время таймаута. — Не знаю, что конкретно, но нацелился на меня. Тренер хмурится — для него это логично, поэтому приходится пояснить: — Он дает мне ощущение контроля. — Мы точно говорим про матч, а не про ваши- — Лучше помолчи, Цукишима... — останавливает Сугавара. Изуки раздраженно выдыхает, косясь в сторону противников — в ту же секунду, когда Тоору отворачивается обратно и хлопает их либеро по плечу. Битва двух связующих только для прикрытия, да? Попросить замену было бы наилучшим решением, чтобы понаблюдать издалека и чуть снизить вероятность того, что всё покатится по пизде в самый неожиданный момент. Проблема номер один: возможно, ему это и нужно — вновь переключить всё внимание на быструю первогодок. Из этого вытекает проблема номер два: у Шоё с Тобио сейчас нет того пространства, которое имеет Изуки в атаках, их читают. Проблема номер три: нужно использовать имеющуюся фору для набора очков, тем более — следующая подача её. Проблема номер четыре — и, пожалуй, самая главная: Ойкава хочет сделать то, что ему несвойственно (это заметно в каждом движении), следовательно, она не может просчитать, как обернется любое из решений. И ещё...между ним и Хаджиме некий разлад — кожей чувствует. — Твоё мнение? — кратко интересуется Укай. Она молчит пару секунд, прикладывая бутылку к нижней губе. — Если бы я была на его месте, то сделала бы всё, чтобы вывести себя из игры. Поймать на промахе и посадить на скамейку до конца матча, а затем переключить всё внимание на Кагеяму. [хочешь добраться до короля — отруби голову ферзю] — Ойкава просмотрел все мои матча со средней школы — я уверена. Значит, он нашел там то, за что в конечном итоге решил ухватиться, и поставил на эту глупую идею абсолютно всё. Отчаянно, однако — ставки слишком высоки. — Играй пока, я буду следить за ходом событий. Если что сядешь на скамейку после подачи, — и в принципе Мидори не остается ничего, кроме как кивнуть. Пальцы потихоньку немеют от напряжения, хотя по ощущениям делает всё правильно — теперь приходится анализировать каждый свой шаг, каждое движение, угол и наклон корпуса. Всё так, как учила. Всё так, как всегда. Но не сейчас. Не в этом моменте, не под этим светом, не с этим взглядом, прожигающим висок. Тоору. Изуки пытается понять, следит пристально, но не так, чтобы было явно — ничего такого: пасует, движется, стоит. Слишком стерильно. Слишком фальшиво.

он дает мне ощущение контроля.

И это хуже всего. Если начинаешь думать, что держишь поводок — значит, он уже медленно затягивается у тебя на шее. Сейчас только первый сет, но Ойкава знает, что сыграть придётся три — даже при самом благоприятном исходе событий для него — и взять эту партию. Глупо-глупо ставить на кон так многое из-за призрачной надежды. Заметь Мидори подобное в матче с какой-то иной командой, она бы и взглядом не повела — не было бы ни малейшего шанса, что задуманное сработает. Всё дело только в Тоору и знаний её волейбольных привычек. Могут поймать на банальном — на том, что когда-то пропустила сквозь пальцы, не обратив стоящего внимание. Или на том, что считала своим преимуществом до последнего. М о г у т? Мерзко допускать даже мысль об этом. Хватит возводить своего дружка в гении, это бесит. Мидори болезненно шипит, прикладывая мяч к ноющему виску. Настало время её подачи — сейчас надо брать самый максимум из всех возможных. Нельзя отдать Тоору первый сет. Она отходит далеко за линию. Очень далеко. В зале сразу становится тихо — будто публика чувствует, будто улавливает импульс, слабый резонанс в воздухе и колебание структур. Локти — отведены, подбородок чуть приподнят. Шаг. Затем второй. Разбег — точный, вымеренный, почти математический. После прыжка — удар в наивысшей точке. Она закручивает мяч да посильнее, чтобы в последний момент тот клюнул вниз перед линией аута. Идеальная геометрия — Изуки устало усмехается, возвращаясь на изначальное место. Нет смысла смотреть на попытки принять. Затем делает так ещё раз и ещё — пять очков в копилку. Но потом либеро всё-таки касается. Небрежно, за секунду до того, как мяч должен упасть. П р о м а х. Вот только Карасуно радостные до пиздеца — Дайчи одобрительно хлопает ей по спине, заставляя лопатки выпрямиться. — Вы раньше не делали такие подачи. Она пожимает плечами, встречаясь взглядом с Хинатой, который на пару ходов уходил в зону запасных: — Да вы и обычные принять не могли, незачем было. — Вроде бы просто ответила, а вроде и снова унизила. Тебе это так нравится? — Мне нравится, когда ты молчишь, Кей. — Извини, я забыл, что тебе по душе лишь люди, лижущие пятки. Великий король входит в их число, кстати? Хаха... С тех пор, как Кагеяма распространил на всю команду, что они с Тоору и Хаджиме так-то лучшие друзья («Вам бы лучше поменьше...негативно высказываться об Ойкаве-сане, Изуки-сан с ним очень хорошо общается»), Цукишима подтрунивает над ней каждый раз, когда речь заходит о Сейджо. Разумеется, под «очень хорошо» он вообразил отношения. Её это не бесило изначально, но потом из-за однотипности высказываний банально стало надоедать. — Не приписывай мне свои фетиши. — Я говорил в переносном смысле, дура, — Кей раздраженно морщится. — Тогда мозги не еби лишний раз. Мидори поворачивается обратно к сетке — Ойкава как раз уходит на подачу, посылая ей слабую улыбку через плечо. Даже не привычную ухмылку, хотя очевидно, что подслушал. Улыбку. Переломанную и подбитую. Рядом стоит Хаджиме, который сегодня вообще избегал зрительного контакта. Что, блять, произошло между ними? Она возвращается в свою позицию, готовясь принимать. Из плохого: отсюда сложно будет подстраховать Хинату, который, скорее всего, целью и является. Или не вмешиваться? Дыхание становится вязким, липучем. Мидори, кажется, впервые не знает, как поступить на площадке. Одно потерянное очко — это не так много, но именно с него всё и начинается. Любой проигрыш. Рядом стоит Савамура, а по его лбу стекает пот. Руки очень напряжены. Он сможет вытащить мяч в случае чего? Нет. Изуки пытается не слушать, пытается понять и решить сама, хоть капитаном и не является. Ты ведь лучше. Будто ищет иголку в стоге сена — ступает туда голыми ногами, зная, что в любой момент может напороться на острое, неприятное. Но если прямо сейчас принять подачу, то победа Карасуно в этом сете гарантирована, потому что прием с контратакой поднимет командный дух и возведет вероятность Ойкаве сделать серию эйсов в ноль. Она делает шаг назад. Подача начата — на решение остается считанные секунды. Довериться сокомандникам или попробовать чисто принять самой? Мидори первый вариант никогда не выбирала. Наверное, из-за собственного эгоизма и высокомерия, да и верить в других не хотелось — риски всегда были высоки. Никогда ни одно единое действие не приводило её к проигрышу. Тогда почему сейчас должно? Только из-за того, что она играет против Тоору? Но ведь Тоору [не] гений. Мидори делает второй шаг, шипит Хинате: — Свали. Но слишком поздно замечает, что мяч летит нарочито криво, с завихрением.

затягивается крест накрест

леска на шее

Дядя однажды сказал: идеальность в человеке — всегда обман. Не талант. Не дар. Не сила. А самая примитивная и глупая слабость, натянутая поверх кожи. Маска застывает на лице, чтобы спрятать болезненные изъяны, пока цементом заливаются трещины, лишь бы никто не увидел, как же давно всё пошло по блядским швам. Фальшь, гладкая и холодная, вырезанная точно по форме страха и завернутая в красивое «я сама». Она не успевает отойти. Мяч врезает точно в лицо. Хлестко, со звуком, будто грязной тряпкой ударили по начищенному мраморному полу и на нём остались разводы. Мидори не падает сразу — пытается вслушаться в происходящее вокруг, но в барабанных перепонках лишь белый шум. Сш-ш-ш. Она делает шаг назад — и мир под ногами переворачивается. — Изуки! Когда её ладонь касается поверхности, звуки возвращаются вместе с болью: пульсирующей, сладковатой и вязкой, как картинки мелькающие перед глазами. Они плывут вверх и вниз, подпрыгивают, изгибаясь и преломляясь. Словно под солнцем. Мяч. Если бы Мидори его не тронула, то подача улетела бы в аут. Подача была рассчитана на н е ё. На паркет стекает кровь — Цукишима с Сугаварой помогают ей встать, придерживая с двух сторон за плечо, но Мидори смотрит только вперёд. На Тоору по ту сторону сетки. На его лицо, выражающее спокойствие, безмолвное и чужое. Она поломано тянет мокрые уголки губ вверх: поймал, браво. Твой отчаянный и жестокий план сработал. У неё был выбор, который тот дал по милости. Вот только Изуки сделала неправильный. Вновь. По щекам скатываются слёзы от болевого шока, мешаются с кровью, пока Мидори так яро хочет найти ориентиры. Она шепчет отчаянное: «блять» — Укай, взявший её под бок, чтобы отвести в медпункт, почти сопереживающе гладит по голове. — Ты не виновата. Ложь. Её кулак прилетает по ближайшей стене в коридоре. Затем ещё раз. Ещё и ещё. — Эй, перестань! — тренер хватает за запястье, разворачивая в стою сторону. — Ты допустила ошибку, о которой никто не мог знать. Такое бывает, но это должно научить тебя чему-то, поняла? Во взгляде Мидори — поле выжженное, рассечённая напополам стрела из яда и хром, разложенный на атомы. Она смотрит из-под опущенных белоснежных ресниц пару секунд и дрожаще вытирает лицо испачканной футболкой. — Я сегодня в первый раз проиграла. — Твоя команда ещё не проиграла. На волейбольной площадке нет никаких «я». Мне неважно, кто такая Мидори Изуки, зачем она тут. До тех пор, пока ты играешь с теми ребятами, — Укай махает рукой в сторону дверей спортзала, — Ты являешься...команды. Запомни это...ясно. Можешь сколько угодно...капитан...доверься...эй...слышишь...Изуки! Она успевает скатиться по стенке вниз прежде, чем потяжелевшие веки закроются. И где-то [снаружи] изломано раздается: Отдохни.