Те, кому сломали жизнь

Прошёл уже год после окончания войны — год, как погибли двое её братьев. Фред и Джордж, её неугомонные, весёлые братья, чьи шутки когда‑то наполняли дом смехом, теперь лежали под серым камнем на заброшенном кладбище. Гарри, её милый Гарри, был повешен на глазах у всех — на главной площади, под крики толпы и смех Пожирателей. Его тело висело три дня, чтобы все видели и сдавались. Её мать сошла с ума от горя — сидела целыми днями у окна, бормотала что‑то про весну и цветы, не узнавала Джинни. Отец спился, продал половину дома, чтобы купить огневиски, и теперь спал в грязи возле паба, где когда‑то они всей семьёй праздновали победы Гриффиндора. Драко купил Джинни на аукционе полгода назад. Он увидел её случайно, мельком — она стояла в цепях, с разбитой губой, но глаза всё ещё метали молнии. И это зацепило его снова, как тогда в школе на четвёртом курсе. Все такая же дерзкая, непокорная. Методы Пожирателей её не сломили — по крайней мере, сначала. Драко привык быть первым во всём. И здесь он тоже должен был быть лучшим. Если не получилось у других — значит, получится у Малфоя. Сначала Джинни дралась. Она била Драко кулаками в грудь, царапала лицо, кусала за руки, когда он пытался её удержать. Однажды утром, когда её привели в главный зал поместья для «беседы», там оказался и Люциус Малфой. Он стоял у камина, поигрывая тростью с серебряным набалдашником, и разглядывал Джинни с брезгливой усмешкой. — И это та самая гриффиндорская задира? — протянул он, медленно обходя её кругом. — Удивительно, как быстро ломаются эти герои. Драко, ты уверен, что она стоит потраченных галеонов? Выглядит как ободранная кошка. Джинни сжала кулаки. Внутри закипала ярость — горячая, ослепляющая, та самая, что когда‑то заставляла её бесстрашно бросаться в бой. Она молчала, пока Люциус говорил, пока он наклонялся слишком близко, пока его пальцы не коснулись её подбородка, пытаясь заставить поднять голову. В тот момент что‑то щёлкнуло. Она резко дёрнулась вперёд и схватила со стола тяжёлый бронзовый подсвечник — старинный, с шипами по краям. Люциус даже не успел отреагировать. Джинни замахнулась и ударила — не в голову, а чуть ниже, целясь в лицо. Острый шип задел щёку Люциуса, оставив глубокую царапину, из которой тут же потекла кровь. Он отшатнулся, прикрывая лицо рукой, и в последний момент Джинни, потерявшая контроль, замахнулась снова — на этот раз прямо в глаз. Люциус инстинктивно отклонился, и шип лишь скользнул по коже у самого века. Он побледнел, отпрянул к стене, прижимая ладонь к щеке. — Ты… ты жалкая грязнокровка! — прошипел он, но голос дрожал. В ту же секунду в зал ворвался Драко. Он замер на мгновение, увидев кровь на лице отца, разбитый подсвечник на полу и Джинни — с диким взглядом, сжимая в руке обломок металла. — Отец, вы в порядке? — Драко бросился к Люциусу, помогая ему выпрямиться. — Эта тварь пыталась меня ослепить! — Люциус отнял руку — на щеке красовалась длинная, кровоточащая рана. — Убери её отсюда! И накажи так, чтобы она больше никогда не смела поднимать руку на Малфоев! Драко посмотрел на Джинни. В его глазах мелькнуло что‑то странное — не просто гнев, а смесь восхищения и ярости. Он медленно подошёл к ней, вырвал обломок подсвечника из её руки и холодно произнёс: — В подвал. Немедленно. После этого её на неделю заперли в подвале без еды и воды. Каменный пол был ледяным, стены покрывала плесень, а воздух пропитался запахом гнили. Ей не давали ни одеяла, ни подушки — только ржавую миску с водой раз в два дня. Голод и холод делали своё дело. Голоса братьев и Гарри больше не звучали — они кричали на неё, обвиняли в слабости, в том, что она не смогла их защитить. Она перестала различать день и ночь. Иногда ей казалось, что она уже умерла и это и есть ад. Когда её вытащили наверх, она едва стояла на ногах. Драко смотрел на неё с холодным удовлетворением. — Видишь, Джинни? Ты можешь драться, можешь пытаться, но ты всегда будешь проигрывать. Потому что здесь я решаю, когда ты ешь, когда дышишь, когда живёшь. Побои были методичными. Не хаотичными — рассчитанными. Удары по рёбрам, чтобы не сломать, но причинить боль. Пощёчины, оставляющие красные следы на щеках. Однажды он ударил её ногой в живот — просто чтобы посмотреть, как она скорчится на полу, хватая ртом воздух. Сенсорная депривация стала следующим этапом. Её поместили в тёмную комнату без окон, где не было ничего, кроме каменного пола и запаха плесени. Дни сливались в недели. Она перестала понимать, спит ли, бодрствует ли. Голоса звучали в голове — голоса братьев, матери, Гарри. Они смеялись над ней, обвиняли в слабости. Пытки были изощрёнными. Не только физические — психологические. Драко заставлял её смотреть, как наказывают других пленников. Как ломают волю тех, кто ещё вчера кричал о свободе. Он шептал ей на ухо: — Видишь? Ты следующая. Но ты будешь делать это с улыбкой. Потому что я так хочу. Она сломалась не в один день. Это происходило постепенно, слой за слоем, как скалы осыпаются под натиском моря. Сначала пропал огонь в глазах. Потом — желание бороться. Затем — память о том, что когда‑то она любила квиддич, сахарные перья, смех братьев, объятия Гарри. Теперь Джинни понимала Гермиону. Жить не хотелось. Хотелось умереть — тихо, без боли, просто закрыть глаза и не проснуться. Но ещё сильнее она хотела убить Драко. Медленно. Чтобы он почувствовал каждую каплю той боли, что причинил ей. Чтобы его последние минуты были наполнены ужасом, как её дни. Каждое утро она просыпалась в комнате с серыми стенами. Окно было заколочено досками — только тонкая щель, через которую пробивался свет. На полу — остатки еды, которую ей приносили ночью, пока она спала. Иногда еда была отравлена рвотным зельем — просто для развлечения. Её волосы, когда‑то ярко‑рыжие, теперь потускнели, спутались. Кожа стала бледной, почти прозрачной, под глазами — тёмные круги. На запястьях — следы от цепей, на спине — шрамы от плётки. Она больше не кричала. Не плакала. Просто смотрела в одну точку, пока её не звали. Драко приходил каждый вечер. Он больше не бил её — теперь он играл. Садился рядом, гладил по волосам, шептал: — Ну что, Уизли? Всё ещё хочешь меня убить? — и смеялся, когда её пальцы сжимались в бессильной ярости. — Ты такая красивая, когда злишься. Жаль, что ты не можешь ничего сделать. Иногда он заставлял её надевать платья — дорогие, шёлковые, которые когда‑то могли бы ей понравиться. Но теперь они казались саваном. Он любовался ею, как статуей, а потом срывал с неё одежду и делал то, что хотел. Джинни научилась отключаться — уходить куда‑то глубоко внутрь себя, где ещё оставались осколки прежней Джинни. Там, в этой тёмной комнате её души, она всё ещё летала на метле, смеялась с братьями, целовала Гарри. Однажды, когда Драко уснул, Джинни подошла к зеркалу. Она долго смотрела на своё отражение — на чужую, измождённую женщину с пустыми глазами. Потом подняла руку и провела пальцем по шраму на щеке — след от кольца Драко, оставленный в первую неделю. — Я больше не Джинни, — прошептала она. — Джинни умерла. Но где‑то глубоко внутри крошечный огонёк всё ещё тлел. И он шептал: терпи. жди. однажды ты вырвешься. Она больше не верила в это. Но огонёк не гас. Джинни всегда была смелой, яркой, весёлой. Джинни любила квиддич и сахарные перья. Теперь Джинни хочет умереть. А ещё сильнее она хочет избить, а после и убить человека, который сломал ей жизнь. Но убийцей она не была. Пока не была.