Левая рука Шквала

Время уже клонилось к полуночи и повседневная суета в больнице утихла, когда у постели Воздушного Лезвия вдруг появился Клаустрофобия. Воздух, по-прежнему подключенный к разным аппаратам из-за того, что не приходил в сознание, вздрогнул и начал приходить в себя. Парень уже протянул руку к его шее, как вдруг Воздушное Лезвие извернулся, скидывая с себя трубки и провода, и сполз на пол, разодрав постель в пух и прах. — Господин? — чуть слышно промямлил он, просыпаясь под писк аппаратов. — Я слышал, ты занимался какими-то упражнениями с ножом. Ты посмел нарушить мой запрет. — Господин! — испуганно всхлипнул Воздух и снова выскользнул из-под руки хозяина, — Это не так! Это было не оружие! Умоляю, пощади! Клаустрофобия хмуро уставился на оказавшийся у его ног маленький блестящий ножик, подбросил его ногой и внимательно рассмотрел. Дешёвый сигнальный нож, уже давно переставший быть необходимой частью экипировки, блестел, как зеркало. — Посмотрим, какое это «не оружие». Как Воздух ни пытался вывернуться, Клаустрофобия всё же смог поймать его за шип на макушке и, не теряя времени, привычным движением полоснул по шее. Несчастный сдавленно пискнул, сжался в комок и зажал рану рукой. Хозяин удивлённо посмотрел на нож — он остался чистым и на перчатки не попало ни капли крови. — Покажи шею. Но Клаустрофобия зря сомневался — будь этот нож хоть немного заточен, Воздух уже бы истёк кровью. Но на шее оказалась лишь небольшая царапина. — Господин, нижайше умоляю о пощаде! — Воздух в слезах склонился перед ним и принялся целовать ноги, — Твой раб не нарушал запрет! Ничтожество недостойно носить кастеты, поэтому, умоляю, позволь пользоваться хотя бы этим никчёмным куском металла! Клаустрофобия с сомнением потрогал острие и раздражённо фыркнул. — Лезвие такое тупое, что им даже масло не разрежешь. Забирай, если тебе действительно нужен этот кусок дерьма. Воздух подхватил чуть не упавший на пол нож, чтобы не навести ещё больше шума, и в слезах склонился перед хозяином. — Благодарю, мой Господин. Моя жизнь в Твоих руках, что Ты хочешь с ней сделать? Клаустрофобия дёрнул ухом, услышав торопливые шаги в коридоре, и раздражённо выдохнул: — Вообще-то я её только что потратил. Больше ты мне не должен. Если только мне не придётся заняться тобой снова. — Ничтожество не посмеет беспокоить Господина! — испуганно всхлипнул Воздушное Лезвие и снова вжался в пол, — Благодарю за снисхождение. — На минуту нельзя отойти! — раздраженно рявкнула синяя хамелеонша прямо с порога, разглядев ежиный силуэт в сгустке тьмы, растаявшем на глазах, и медленно подошла к Воздуху, — Чего это вы тут устроили? Берсерк мигом спрятал нож между шипов на спине и, поразмыслив секунду, предпочёл вырубиться ещё на денёк-другой вместо того, чтобы отвечать на глупые вопросы. Когда разодранную в клочья постель заменили, ежа погрузили обратно и врач его осмотрел, Воздух был снова в коме, хоть и не такой глубокой, как раньше. — Он уже должен был выйти из комы, — ворчал дежурный врач, когда дождался наконец Альберта, — но почему-то не выходит. Видно же по ЭЭГ, что проснулся, бета-волны вовсю шпарят, а он дëрнет ухом, секунду послушает и обратно в несознанку! Даже не знаю, что с ним делать. — А показатели как? — нахмурился психиатр. — В целом — стабильно, иногда аритмия проскакивает, но только при большом скоплении мобианцев в зале. Ни днём, ни ночью, а именно когда кого-нибудь привезут. Или когда увозят. Так же просыпается, тахикардия за сотню, давление под двести, а секунду послушает — и успакаивается, и обратно в кому. Но глазодвигательные так ни разу и не включились. До прошлой ночи. — Кто это был? Дежурный пожал плечами. — Персонал его вообще не заметил, соседи рассмотреть его толком не смогли, только если по камерам искать. Но судя по тому, что говорят пациенты, они были знакомы. И подрались из-за какого-то ножа и какого-то запрета. Ты ведь понимаешь, почему мы не можем сообщить об этом в полицию? Телекинетик удивился. — Его не ранили? — Только одна маленькая ссадина. Больше никаких повреждений. Альберт схватился за голову. — А раз пострадавших нет, то вступаться за берсерка себе дороже. — Они от больницы камня на камне не оставят, если об этом прознают журналисты. Так что мы можем показать записи с камер, но ты будешь последним, кто их увидит. — Сначала мне нужно поговорить с Воздухом. Дежурный усмехнулся. — Ну попробуй, посмотрим, что из этого выйдет. Он по-прежнему в коме. — Пришлите мне копии сегодняшних записей. Я хочу знать всё с точностью до секунды с последнего обхода до момента, когда я выйду из больницы. — Ладно, я передам. Альберт посмотрел на часы, записал в блокнот время и пошёл перекусить — в больницу примчался ещё затемно и даже не подумал завтракать по дороге. Но очень кстати налетел в коридоре на дежурного реанимации и решил обсудить положение дел в ординаторской, тем более под заверения медсестёр, что с Воздухом всё в порядке. Сделав заказ в буфете, он снова записал время в блокнот и, окончательно успокоившись, неторопливо поел. Снова отметил время и только после этого пошёл к реанимационному залу. Только подойдя к двери, он заметил, что медсестры начали суетиться. Снова записал время и только после этого подошёл к постели Воздуха. Медсестра как раз сняла капельницу и удивлённо уставилась на телекинетика. — Делай, как предписано, — махнул ей Альберт и писмотрелся к экранам. На ЭЭГ сразу проявились все признаки бодрствования, ЧСС подскочило до девяноста и давление тоже поползло вверх. — Не спишь же? — тихо спросил белый ёж и вгляделся в лицо берсерка. Тот зажмурился и попытался сползти с кровати, но Альберт сразу одернул его, — Лежать. Просто говори. Ты понял? — Да, Господин, — вяло промямлил Воздух и принялся тереть глаза. — У тебя проблемы с тем парнем? — Нет! — черно-зеленый ёж подскочил, как ужаленный, сорвал с себя мешавшие двигаться провода и трубки и опустился на колени перед телекинетиком, — Господин, я справлюсь, умоляю, дай ещё один шанс! Медсестра испуганно всхлипнула, и Альберт ободряюще похлопал её по плечу. — Выйди и никого к нам не пускай. Как только она скрылась в коридоре, телекинетик обратился к склонившемуся перед ним черно-зеленому ежу: — И как ты собираешься это сделать? — Я заберу его в поход! — в панике пролепетал Воздух, — Через неделю он будет готов, клянусь! — Воздух! — перебил его Альберт, и тот вжался в пол, — Посмотри на меня. Берсерк поднял изумлённый взгляд и невольно прикрыл рукой глаза — даже приглушенный «ночной» свет больницы оказался для него слишком ярким. — О ком мы сейчас говорим? Черно-зеленый ёж виновато поджал уши. — Прости, мне… показалось… — Лёг в койку и больше никаких выкрутасов, — телекинетик выключил сигналы тревоги. Берсерк снова вжался в пол. — Умоляю о прощении, мой Господин. Альберт недовольно фыркнул. — Ну чего ещё? — От меня столько проблем… Белый ёж только отмахнулся. — Вылечись сначала. Потом поговорим. Воздух робко поднял взгляд на хозяина. — Господин, я здоров. — Не ври, не мог ты выздороветь за двое суток. — Но Господин, — всхлипнул Воздушное Лезвие, — я не вру! Я старался выздороветь побыстрее и уже могу даже защитить себя! Альберт смерил его подозрительным взглядом. — Пусть мне это скажет твой врач. Тогда — поверю. А до тех пор слушайся его и лечись. Воздух опустил уши. — А можно я сбегу? — Нет. — Тогда… Раз уж я жив… Я подожду. Вернёшься за мной, когда пожелаешь. Телекинетик недовольно покосился на него. — Хочешь сказать, ты можешь проваляться в коме, сколько потребуется? Воздушное Лезвие поджал уши. — Да, Господин. Пока ты не решишь, что меня можно выпустить. Я не посмею создать ещё больше неприятностей для тебя. И раз уж лечение мне подошло, то хуже мне стать не должно. Ну… если только не отравят. Альберт тяжко вздохнул. — Никто тут тебя не отравит. Воздух опустил голову. — У меня много врагов. И господин Клаустрофобия — не самый сильный из них. И далеко не самый влиятельный. Если какое-то из лекарств подменят не прямо у моей постели — я не смогу это распознать и защититься. Остаётся полагаться лишь на благосклонность Алмазов. Телекинетик недовольно фыркнул. — Лежи тихо и жди меня. Посмотрим, что я смогу сегодня. Воздух снова вернулся в поверхностную кому, а Альберт — к реаниматологам улаживать проблему «спящего красавца».