Тhe path to the sun

Под ворохом воспоминаний, проносящихся перед глазами яркими пятнами, словно в бреду, и неизменно возвращающих к тем временам, когда не приходилось даже задумываться о тех вещах, что впоследствии приходилось совершать, отзывающихся в его душе горечью и опустошающим ощущением одиночества, под тяжестью боли, крепко сдавливающей горло и обжигающей мучительно ослепительными искрами, тисками сжимающей грудь и не позволяющей совершить ещё хотя бы один вдох, который мог бы продлить время его существования, а значит — и страданий, боли, которую он выносил с достоинством и принимал сполна её подобно тому, как принимал бы награду за свои деяния — как самое малое, чего он заслуживал за то, какую жизнь он прожил, под холодным — всё более ясно ощутимым с каждым мгновением этого страдания — дыханием смерти, которая нависает тёмным расплывчатым силуэтом где-то в углу, у тела замученного второго молодого господина, и скалится в жестокой усмешке, протягивая чёрные руки с острыми когтями в его сторону и почти касаясь его тела, под множеством сожалений, от которых что-то внутри сжимается горько и тоскливо и слёзы невольно наворачиваются на глаза из-за осознания собственных ошибок и понимания того, что их невозможно исправить, невозможно искупить свою вину и снять с себя бремя памяти, — но так и не вырываются наружу, ведь Вэнь Чжулю по-прежнему — даже теперь — сохраняет самообладание и контролирует всё, что чувствует, не давая себе права на эмоции, под грузом жестоких гнетущих мыслей, совсем неуместных в этом месте и в это время и ранящих, кажется, сильнее впившегося в кожу кнута, оседающих неизмеримо тяжёлым осадком где-то в глубине души, желающей как можно скорее вырваться из оков и избавиться от мук — мыслей, уничтожающих его изнутри скорее, чем тьма, сотнями жгучих игл впивающаяся в его тело, под полными ненависти взглядами тех, чьи жизни он разрушил и кто имел право отомстить ему и заставить его пройти через ад наяву, чтобы сполна — его кровью и его страданиями — утолить жажду отмщения и усмирить сжигающее дотла, испепеляющее желание причинять боль такую, что смерть была бы милее жизни, а его самого положить на алтари всех тех, чьи жизни он отнимал с такой лёгкостью, покоряясь чужой воле, кого он погубил незаслуженно, исполняя бессмысленную прихоть, под невыносимым ощущением невыполненного долга, который он ставил всю свою жизнь прежде всего — прежде себя самого, — а теперь вынужден был наблюдать, как осыпается жалящими осколками его обещание сделать всё, на что он будет способен, но остаётся непоколебимой его преданность той стороне и той дороге, какой он следовал столько, сколько желал себя помнить, забыв — и потеряв — себя в угоду этому долгу, ради которого погибал в муках теперь, понимая, что всё это было напрасно, под задумчивым мерцанием лунного света, пробивающегося сквозь дыру в потолке прямо над ним и шёпотом тех далёких холодных безразличных звёзд среди тёмного полотна небес, которые видел он в последний раз в своей жизни, и которые показались ему такими прекрасными, какими никогда не казались — Вэнь Чжулю всё смотрел и не мог наглядеться вдоволь, боясь исчезнуть в небытие именно теперь, когда он обратил на величие этого огромного мира внимание и задумался о том, как красиво и непостижимо всё то, что создано не человеческой рукою, и насколько ничтожен человек, даже обладающий могучей силой и выдающимися способностями, против естественного порядка вещей и самой природы, — Вэнь Чжулю думал с мириадами сожалений о том, чего можно было бы избежать, избери он иной путь, видел перед глазами обрывки собственных мечтаний и стремлений, которые подавлял в себе многие годы усилиями воли и крепкого терпения и которые теперь, когда он стоял у границы, отделяющей «до» от «после», готовый сделать последний шаг, вновь напомнили о себе как о том, что он мог бы заполучить, если бы последовал зову сердца и прислушался к себе, если бы отказался от бездумного самопожертвования во имя преданности такой, какая не встречается среди человеческих существ и вынуждает испытывать лишения во благо чужих амбиций, и попросил прощения — у своих давно ушедших близких и у того ребёнка с ясными глазами, полными наивной надежды, желавшего посвятить жизнь истреблению зла и помощи людям, а потом ступившего на тернистый путь, чтобы отплатить за своё спасение, которому теперь, спустя столько лет, был не рад, попросил прощения у главы Ордена Вэнь, чей укоряющий разочарованный взор чувствовал всем естеством своим, и сдался, наконец, в руки смерти, вырвавшись из сведённого агонией тела туда, где больше ничто из оставшейся позади жизни не будет иметь значения.