Тhe path to the sun

Стояла невыносимая жара, от которой нигде не находилось укрытия. Солнце стояло в самом зените и нещадно пекло лицо и все открытые части тела. От жара его накалялся металл — до того, что меч держать в руках было невыносимо. Однако опустить его и сдаться невозможно. За любую слабость ждало жестокое наказание, потому оставить тренировки и отдохнуть не возникало даже мысли. Ступать по раскалённому солнцем песку становилось всё труднее. Смертельно болел каждый участок тела от усталости, а голова кружилась из-за того, что было совершенно нечем дышать. Занятие всё не заканчивалось — выдерживать это приходилось до наступления вечернего часа, а жаловаться никто не смел. Не смели произносить ни слова — каждый сосредоточенно молчал, вынося послушно и терпеливо всё, что уже вошло в привычку. Когда-то ещё маленьким ребёнком Чжао Чжулю наблюдал за тем, как проходит обучение в его клане, затаившись в кустах, и воображал, каким оно будет для него. Он мечтал стать сильным заклинателем; сильнее старших товарищей, сильнее отца, сильнее главы клана. Тогда ему казалось, что он со всем будет справляться так же легко. По наивности он не представлял себе ещё, что на самом деле представляет собой это обучение. Не знал, что за этим терпением, за каждым точным движением скрывается ужасно много стараний и лишений. Старый наставник был непримирим и безжалостен к любому. Зорко следил за каждым своим учеником из не менее трёх десятков, и мгновенно наказывал любого, кто осмеливался отвлечься хотя бы на мгновение. Его неспроста побаивались. Чжао Чжулю боялся тоже — ему доставалось нередко, и тело помнило как наяву прикосновение сотен обжигающих игл чужой духовной силы, причиняющих невыносимую боль. В клане Чжао не терпели слабости. В клане Чжао не любили пустых долгих речей, потому всему учились на практике — зимой ли, в сильные морозы и метели, летом ли, в мучительную жару, в любую погоду — почти все занятия проходили на поле за городом. Ранние подъёмы вместе с рассветом вначале изводили, ведь вставать так рано не хотелось, но потом входили в привычку. Ко всему пришлось привыкать — не без того, чтобы пересилить себя. Тому, кто падал вдруг прямо посреди занятия, не помогали. Чжао Чжулю вначале отказывался мириться с таким равнодушием. А после несколько десятков ударов огненным кнутом прочно и навсегда убедили его в том, что слово наставника — закон, каким бы оно ни было. Каждый сам за себя. Это то, что он никогда не принимал, но с чем вынужден был жить. И продолжать своё обучение всему, что должен был знать и уметь любой заклинатель клана Чжао. Не обращая внимания на остальных, Чжао Чжулю внимал словам наставника, боясь упустить что-либо. Спрашивал он всегда строго. До последней мелочи. Беспристрастно. Не ответить на его вопрос равнялось почти самоубийству. В теории Чжао Чжулю всегда был хорош. Он был тем, кто удостаивался похвалы наставника. Но лишь в теории. «На поле боя, — как говорил нередко наставник, — не будет времени на то, чтобы вспоминать написанное в любой из книг или когда-то услышанное. На поле боя нет времени думать — только сражаться. И не просто сражаться — побеждать. Для того, чтобы одержать победу, мало только глубоких знаний». Потому по части практических занятий он был ещё суровее. Чжао Чжулю учился прилежно, однако здесь был одним из худших. Его духовные силы плохо слушались его. Без них даже меч, созданный руками самого искусного мастера, становился почти бесполезным куском железа в бою с заклинателем или демоническим зверем. Сколько бы он ни старался, оставаясь на поле после окончания занятий и продолжая тренировки до того, что терял сознание от усталости — его уровень по-прежнему был ниже уровня большинства его ровесников. Чуя слабого, над ним смеялись. Это лишь ещё сильнее подогревало желание достичь успехов. Едва только наставник жестом давал знать, что занятие окончено, и удалялся, все с облегчением вздыхали и падали прямо на песок, позволяя наконец телу расслабиться. А вскоре и разбредались по своим делам — кто-то в одиночку, кто-то компаниями. Чжао Чжулю оставался один. Это одиночество было не в тягость ему. Напротив — не чувствуя на себе насмешливых взглядов, он ощущал какую-то необъяснимую свободу. И лишь когда он был один, он мог снова браться за оружие и подниматься, снова пробовать. Он концентрировал всё внимание на своей духовной силе, которую чувствовал от усталости далеко не так ясно и чётко. За время занятий он расходовал её почти без остатка, а восстанавливать было куда труднее. Чжао Чжулю с детства говорили, что из него никогда не выйдет заклинателя. Он не верил. Отказывался верить, отказывался мириться с этим и опускать руки. Он с детства был слишком упрямым. Спокойно, переживая всё глубоко внутри — переживая остро, резко, болезненно — он выносил насмешки, будучи уверенным, что у него непременно всё получится. Снова и снова падал от усталости ближе к закату, чтобы всю ночь пролежать на быстро остывающем песке, глядя на звёздное небо и думая обо всём, что происходило в его жизни. Никто больше не удивлялся, заставая его ранним утром здесь спящим. Все знали — это тот самый неспособный младший ученик побочной ветви клана Чжао, который зачем-то продолжает бороться. Усталость была сильнее его, и Чжао Чжулю вынужден был опустить меч, чтобы отдышаться и позволить сознанию вернуться в норму. Всё тело, казалось, горело, как в лихорадке, и дрожь не отпускала его. Но на том он не хотел заканчивать эту тренировку на сегодня. Всё равно дома его никто не ждал. И стоило ему лишь на несколько мгновений прикрыть глаза, склонившись и опираясь на меч, как чужие руки сзади крепко обхватили его за шею, сдавливая горло и перекрывая ему доступ воздуха. Ощущение было столь неожиданным, резким и неприятным, что сопротивляться он начал не сразу, но — отчаянно. Всё плыло перед глазами из-за удушья, однако сил Чжао Чжулю не хватало для того, чтобы освободиться. Кто-то другой удерживал его за руки — он не видел лиц тех, кто желал его смерти. Не видел ничего перед собой. Понимание того, что он вот-вот задохнётся, подхлестнуло его ещё увереннее сражаться за свою жизнь. В бою, как и говорил наставник, нет времени на анализ и лишние размышления. Нет места состраданию и милосердию. Нет места слабости. Чжао Чжулю изо всех сил вырвал руки из чужой хватки и ударил того, кто удерживал его, в грудь, вкладывая остаток духовных сил, чтобы этот удар был как можно более значительным — скорее подсознательно, неосознанно, не рассчитывая сил и не сдерживая себя. И тот неожиданно, схватившись за место удара, упал на колени и взвыл от боли. Второй оттолкнул Чжао Чжулю и бросился к нему. А после ошалело обернулся к нему, глядя на него так, как будто вместо бледного пытающегося прийти в себя младшего ученика видел перед собой самого страшного из демонов. — Моё золотое ядро… — растерянно повторял его товарищ, как в бреду, прижимая руку к тому месту, где оно должно быть, всё ещё не понимая, что произошло, и чувствуя мучительную боль, наполняющую его тело невидимым пламенем, сжигающим всякое напоминание о том, что он мог бы стать заклинателем. Чжао Чжулю не меньше растерялся. Он не понимал, что сделал, и всё глядел на свою обожжённую правую ладонь, не чувствуя ни боли, ни страха. Он не замечал больше ничего, видя только этот жуткий ожог, оставленный вырвавшейся вдруг наружу страшной силой, до того таящейся глубоко внутри и не проявлявшей себя. Когда он опустил руку и поднял взгляд на нападавших, они, переглянувшись, бросились бежать прочь в сторону резиденции, оставив его одного. Чжао Чжулю провожал их непонимающим взглядом — он чувствовал след духовной силы лишь одного из них; того, кого не касалась его рука. А после он обессиленно повалился на песок, когда сознание окончательно покинуло его. Его нашли лежащим на поле для тренировок лишь утром. Уже все в клане знали о том, что случилось. Его боялись; боялись даже подходить. И лишь когда срочно приведённый туда лекарь с мрачным видом подтвердил сильное духовное истощение, страх ненадолго отступил. Приходить в себя спустя трое суток было нелегко. У Чжао Чжулю был сильный жар всё это время, против которого не помогало ни одно средство. Голова казалась ужасно тяжёлой и болела при каждом случайном движении. Глаза открыть получилось с трудом. Говорить оказалось почти невозможно. Зная наперёд, что он спросит, лекарь клана Чжао сказал ему: — Ты уничтожил его золотое ядро. Восстановить его никогда не получится — духовные каналы слишком серьёзно повреждены. Ничто не поможет ему. Чжао Чжулю всё понял. Понял, почему он говорил так холодно, понял, что теперь всё будет иначе. Понял, что и сам не ведает, что он такое. От осознания того, что он — чудовище, подступали вдруг слёзы, хоть он и никогда не позволял себе подобного даже когда товарищи обижали его и он получал суровые наказания, и Чжао Чжулю, понимая, что рыдает, не сдерживая чувств, думал о том, что ждёт его дальше. Изгнание ли? Казнь? Или его же силу его вынудят обратить против себя самого?.. …а потом его жизнь превратилась в кошмар. О том, какой способностью он владеет, ему приказали молчать; приказали молчать всем, кто знает об этом, понимая, что этот ребёнок — слишком хорошее оружие, которое не может попасть не в те руки. Его отстранили от занятий, и наставник начал обучать его отдельно — ещё строже и требовательнее, чем прежде. Чжао Чжулю по-прежнему пребывал в состоянии шока, потому соглашался на всё, всё ещё не понимая, что происходит в его жизни, что происходит с ним и чего они все хотят от него. Бывшие товарищи сторонились его, боясь, что их постигнет та же участь. А пострадавший, не выдержав того, что дальнейшее самосовершенствование теперь было невозможно для него, вскоре после того повесился, уйдя в лес ночью. На плечи двенадцатилетнего Чжао Чжулю легло ещё и чувство вины за его смерть. … впоследствии — не только за его.