Путь к сердцу

Иногда, когда череп залит чугуном и болью, когда вместо крови сердце гоняет по венам расплавленный свинец, когда нёбо и дёсны имеют привкус железа… Когда металла внутри так много, что и впрямь: киборг. И впрямь: грёбаная жестянка. И впрямь: бездушная ты машина, Черри. Иногда Джо называет его Каору. Это имя пахнет стерильностью бинтов, антисептиком и пластиком. Имя зудит под гипсом — чешется, жжётся, не достать. Это имя — что-то вроде пластыря на разбитую коленку, что-то вроде леденца после приёма у врача. Вот тебе в награду за страдания. Подавись. И Черри давится: глотает кислое вино, в котором расплывается привкус крови, слизывает с губ осадок собственного имени. Каору. Джо зовёт его так только в утешение, а значит, он снова облажался. — Засунь свою жалость в задницу, — цедит он. — Не поместится, — Джо улыбается ласково, елейно, и Черри вдруг понимает Адама с его прикладной — доской по роже — философией. — Растянем, — мрачно обещает он, и никакого гомоэротического подтекста тут нет, как не было его в колах, на которые Влад Цепеш сажал неугодных. — Моя жалость к тебе так велика, что ни пальцев, ни времени не хватит, Вишенка, — любезно говорит Джо. — А мы никуда не спешим. — Да люди столько не живут. Черри снова ложится на стойку, показывая другу средний палец. Хотя какие они друзья? Разве так люди дружат? Он твёрдо верит, что если бы реставратор принялся восстанавливать картину их отношений, слой за слоем соскабливая всё это сексуальное напряжение ежедневных перебранок, то никакой дружбы в основе не обнаружил бы. Дружба — это прикрытие. Это оправдание постоянным встречам — слишком частым, чтобы считать их случайными. Слишком прицельным, снайперским. — Нехило же Адам тебя… — тянет Джо, расползаясь по барной стойке ленивым хищником. Черри знает это выражение лица, видел уже столько раз, что почти выработал рвотный рефлекс. Сексуальная небрежность, с которой Джо клеил девушек. И ведь клеились, идиотки жалкие. Перманентно. — Иди нахуй. — И этим ртом ты целуешь свою маму? — Скажи спасибо, что не тебя. Собственные слова свистят у виска пулей. Свистят мимо, лишь оцарапывая привычным адреналином: почти. Это было близко. Так близко, что целиком не разглядеть. Так бывает с произведениями искусства: нужно отойти на пару шагов и увидеть издалека. С искусством проёбываться точно так же. Хорошо, что Джо всего в полуметре и ничего не поймёт. Хорошо, что все пули отскакивают от него, как от каменной стены. — Спасибо, — задумчиво хмыкает он, — что не меня. Он пьёт своё вино залпом, грубо и быстро, как пьют дешёвое пиво. Черри презрительно фыркает и пригубляет бокал. — Так и знал, что ты сбежал из больницы лишь ради халявной выпивки. — Я заплачу. — Адам тоже, — вдруг говорит Джо, и в голосе его больше ни тени шутки. Мышцы лица застывают, а в тёплых карих глазах твердеет решимость. Черри знает этот взгляд. Черри вообще позорно много чего знает о Джо. — О, мой рыцарь в сияющих доспехах, — язвительно протягивает он, выводя слова чернилами, вычерчивая острые углы: «Не смей. Не лезь, сука, оно тебя убьёт». Знаем, плавали. Тонули. — Твоя помятая рожа тут не при чём, — отмахивается Джо. — Адам давно напрашивается. — Моя помятая рожа против твоей помятой гордости. — Но не против моей приятной компании, м? — Джо лавирует между темами легко и непринуждённо, срезает на поворотах, обходит неровности. Джо, несомненно, отличный скейтер, вот только человек он так себе. Мудила, если честно. — Как мы уже выяснили, дело не в тебе, а в вине. — А что в нём? — он улыбается котярой, наливает себе ещё бокал, играется с бутылкой, прокручивая, красуясь. И ради кого, спрашивается, старается? Пустоголовых дурёх поблизости нет. Только Черри, побитый и уставший, явно не стоящий всего этого шоу. — Истина, — фыркает он. — Что-то я пока её не нашёл. Может, на дне завалялась? — Джо демонстративно разглядывает днище бутылки и подливает Черри вина. — Ох, нет, кажется, на дне только твоя самооценка. — Я бы выиграл у него чисто. — Но ты грязно ему проиграл, — говорит Джо. В голосе ни упрёка, ни насмешки, лишь сухая, нет, полусладкая констатация. Смирись, мол. Отпусти и забудь. Хотя оба они понимают, что это так не работает. Что это только пригвозди к себе намертво и помни. И надменное ещё: «Я боялся умереть от скуки» — тоже помни, как помнишь всё, что он тебе подарил. Вдохновение, взгляды, объятия. Как легко было восхищаться им, как высокомерно, как мимоходом, как вскользь он бросал свои улыбки тебе в лицо. И как легко было влюбиться в него, и как же тяжело — в Джо. Со скрипами отрицания, с раздражением, с самобичеванием, со всеми непреодолимыми стадиями далее по списку: гнев, торг, депрессия. Принятие: «Ну нет, блять. Ну пожалуйста. Только не в него». Что в нём вообще такого? Гора мышц. Горилла неотёсанная. Примат недоразвитый. Давай, Черри, будь практичнее, рассчитай всё наперёд. Вот что ты от него можешь получить? Купон на скидку в его вшивом ресторанчике? Вид его голой задницы по утрам, когда у плиты в одном фартуке с убогим: «Поцелуй шеф-повара»? Его потные футболки на сотню размеров больше? Вот оно тебе надо? Честно, Черри, надо оно тебе? Пальцы Джо у виска свистят очередной пулей, целой, блять, обоймой, и снова мимо, снова по касательной — касанием. Джо снимает с него очки, потому что думает: заснул. Черри не спешит его разубеждать. У него уже просто нет сил: кончились, как заряд, словно да, действительно, отехногенился. Подключите блок питания. Включите его в розетку — может, пара сотен вольт его и встряхнёт. Но пара сотен вольт лишь мурашками проходит по позвоночнику, когда грубые пальцы шершавят по скуле, убирая с лица выбившуюся из хвоста прядь. И Черри думает, что лучше бы Адам добил его с концами своей блядской доской, когда слышит пьяное, виновато-винное: «Каору». Пластырем на коленку, леденцом после приёма у врача. Первой горстью земли на крышку его гроба.