Путь к сердцу

Чувствовать на себе его взгляд — до мерзости пошлый, до обидного обжигающий — странно. Несколько долгих секунд, пока не понимает, что перед ним не девушка, Джо смотрит на него с сальным, маслянистым вожделением, и Черри будто окунают в грязь. А потом сообщают, что она лечебная. Отлично очищает поры кожи. Исцеляет от артрита, простатита и рака поджелудочной. А вот с шизой своей ты как-нибудь сам, голубчик. Солнце светит прямо у Джо за головой, обрамляя тёмные волосы мягким свечением, сакральным ореолом. Вот он, трижды канонизированный, дважды распятый, святой мученик Нанджо Коджиро. Являет свой лучезарный лик пред бренным смертным и молвит: — Чё жопу отлёживаем? Черри лениво щурит один глаз, склоняя голову набок. Рука его свисает с лежака, зарываясь в горячий песок, от которого пахнет солнцем и летом. — Только тебя и забыл спросить, что мне делать со своей жопой, — фыркает он, и ему вторит море долгим, согласным: «Фр-р-р!», с которым волны разбиваются о пляж, напоследок облизывая мокрый берег. — В следующий раз непременно уточню заранее. — Письменным извещением минимум за неделю, — подхватывает сарказм Джо и несильно пихает ногой его лежак. «Несильно» от Джо — это чудовищное землетрясение, разрушительные последствия и самолёты с гуманитарной помощью, так что лежак Черри чуть ли не переворачивается, а сам он слетает с него на землю. Песчинки тут же липнут к пропитанной кремом от загара коже, и Черри возмущённо вскакивает на ноги, вскидывая указательный палец так, как вскидывают дуэльный пистолет, и направляя его прямо Джо в грудь. — Ты!.. — Я, я, всегда только я, не правда ли? — он смеётся, и солнце смеётся вместе с ним, щекочет лучами щёки, заставляет уголки глаз оморщиниться рыбьими хвостами. — Безмозглое чудовище, — Черри вздёргивает подбородок, старательно стряхивая с себя песок. На нём может быть минимум одежды, но достоинство всегда при нём. В отличие от этого порождения кривых рук доктора Франкенштейна, который снимает честь вместе с рубашкой, оголяя свой торс на радость истекающим слюной девкам. — Бессердечная красавица, — Джо посылает ему улыбку и насмешливый взгляд. Черри не успевает послать его нахуй по дороге из жёлтых кирпичей, раз уж им обоим не достаёт кое-каких деталей, как Коджиро выдаёт: — Идём купаться, пока детишки не зассали весь океан. — Вот тебе обязательно быть таким отвратительным? — морщится Черри. — Сколько тебе лет, дитятко? — Уже можно, — подмигивает Джо. — Что можно? Кредит на похороны оформлять? — Зачем мне кредит? Зачем мне похороны? Ты столько раз грозился вырыть мне могилу собственными руками, что грех пренебречь бесплатной рабочей силой. Они всё же идут к берегу. Стопы утопают во влажном чавкающем песке, волны иногда подбегают к ним, игриво окатывают и тут же, шкодливые, испуганно убегают прочь. Джо заходит глубже, по пояс, и глядя на то, как органично он, загорелый и растатуированный, смотрится в этой островной идиллии, Черри нехотя подмечает: ему пошло бы быть сёрфером. Зависать на пляже, начищать доску воском, ходить двенадцать часов в сутки в одних плавках, а другие двенадцать — и вовсе без них. Ему пошло бы сидеть ночью у огромного вероломного костра. Пошли бы отблески пламени и языческие танцы теней на лице. Ему пошли бы пенные вечеринки на пляже, пошло бы рекламно бежать к океану с доской подмышкой. Он вписался бы в такую жизнь органично и правильно, и Черри никогда бы его не встретил и никогда бы не узнал, каково это, когда от любви до ненависти и от ненависти до любви — шаг вперёд, шаг назад, вальсируем. Джо оборачивается, улыбается ему так по-доброму, что становится ясно: сейчас выкинет какую-нибудь пакость. — Клянусь богом, если ты попытаешься меня обрызгать… — И что тогда? Накаллиграфишь моё имя на заборе? — Хуже, — ото льда в голосе Черри море могло бы замёрзнуть, и неудачливый лайнер на горизонте Титаником пошёл бы ко дну, наткнувшись на айсберг его холодной ярости. Но море не замерзает, а кажется, напротив лишь нагревается, готовясь закипеть. Потому что голос Черри, может, и обещает смерть от обморожения, но в глазах тёплыми вспышками искрится обычный азарт их перепалок. И Джо, конечно же, знает это лучше всех. — Удиви меня, Черри-пай. — Бесшумный, как синоби, я прокрадусь ночью в твою комнату и… — Перережешь мне глотку? — Откушу тебе хуй, — мрачно обещает Черри и они оба, разрывая зрительный контакт, прыскают смехом. Он куда-то в сторону, в ключицу, а Джо вверх, к небу, задирая голову и смеясь сразу всем телом: плечами, грудью, дёргающимся кадыком. Они всё же оказываются рядом, по пояс в воде, волны которой колышутся, обласкивая прохладой грудь. Джо опускает тяжёлую сильную руку Черри на шею, разглаживает напрягшиеся мышцы, коротко сжимает каким-то особым жестом: смотри, мол, я мог бы тебя придушить легко и игриво, но я не стану. «Ну и что это такое?» — думает Черри, раздражённо на него поглядывая. И «раздражённо» в его случае — это край. Уступ, с которого срываешься и падаешь плашмя на землю, разбивая лицо и грудь. Вляпываясь по самое сердце. Джо дёргает его за кончик хвоста, и Черри закатывает глаза: — Что, влюбился в меня? И это — ха-ха-ха. Это квинтэссенция комедии в исполнении главного комика страны. Главного, мать его, клоуна. Смотрите, смотрите, как он нескончаемым цветастым платком вытягивает изо рта ненужные, неуместные слова. Смотрите, как он обматывает их вокруг шеи и… Боже, он что, пытается повеситься на люстре? Вот это шоу! И до того как Джо успевает ответить, Черри утягивает воронка воспоминаний, водоворотом развернувшаяся прямо под ложечкой. Третий год старшей школы, зябкая весна и дурацкий шоколад с засахаренными лепестками сакуры. Потому что Джо готовит его сам. Потому что Джо надо изъебнуться. Будто мало просто притащиться к нему в класс на день влюблённых с этими сраными конфетами в сраной розовой обёртке. Пранк года, Джо. Молодчина, нахуй. — Что, влюбился в меня? — насмешливо тянет Черри, изящным жестом отправляя шоколадное сердечко в рот и совсем не изящно жуя его. Вкусно ведь, блять. Но путь к его сердцу лежит через сердце — окольных тропинок нет. — Ты не в моём вкусе, — смеётся Джо, а Черри чувствует, как засахаренные лепестки встают поперёк горла. Он проглатывает их так же, как проглатывает это: «Ты не в моём вкусе». Не в моём запахе, не в моём взгляде, не в моей ориентации, не в моей плоскости — в параллельной. Пересечений не запланировано. Джо, конечно же, не помнит этого разговора. У него вообще память золотой рыбки, которую после непродолжительной гражданской панихиды смывают в унитаз. Он, конечно же, не помнит этого разговора, но Черри кажется, что сейчас он повторит свои слова десятилетней давности: «Ты не в моём вкусе». Но Джо говорит: — Конечно, влюбился. Тебе назло. Черри знает, что он шутит, но позволяет волнам бережно качнуть себя, растормошить: эй, ты в порядке? Не умирай прямо тут, идёт? Ага. Бежит. — Хоть раз бы что-то мне надобро сделал, — фыркает он, собрав расползающегося по швам себя обратно в форму человека. — Надобро могу сделать такояки, когда вернёмся домой, — предлагает Джо. Черри где-то читал, что когда человек смущается, вместе с лицом краснеет и желудок. Так вот. Его лицо остаётся каменным, когда желудок застенчиво кувыркается в животе, предвкушая лакомство: «Это мне?..» Но путь к сердцу Черри лежит через сердце. Не срезать, не обойти. Только напролом, Джо. И, бога ради, не заплутай по дороге.