Путь к сердцу

Они редко ссорятся. Ладно, окей, они ссорятся постоянно, но ссоры их всегда — партия в теннис. Фехтование словами, со свистом покидающими ножны. Вызов и гонка. Они взрослые люди, им нужна разгрузка. И если для некоторых это передёрнуть в общественном туалете, то для них — швырнуть друг другу (враг врагу) в лицо парочку острых метательных лезвий-оскорблений. Черри верит, что одно «тупорылый мужлан», выплюнутое Джо в рожу, прибавляет ему минимум год жизни. Верит, что одно «изнеженная киска» прочищает Коджиро сосуды, выводит токсины из организма и предотвращает скопление камней в почках. Но бывает и иначе. Бывает, что в лицо вместо безобидного оскала прилетает перчатка, вызов брошен, дуэль назначена, секундант приглашён. Назад пути нет. И когда напряжение между ними перестаёт быть сексуальным и наливается тяжестью, предчувствием грозы, Черри уже знает, как всё будет: разрушительный всплеск и тишина, следующая за ним. И когда они направят друг на друга оружие, когда выстрелы оглушат и ранят, победителей не будет. Да и не нужна она никому, эта победа. Просто никто из них не верит в отступление. Как и любая катастрофа, ссора эта разворачивается стремительно и оставляет после себя руины. Они стоят среди них, вдыхая пепельную пыль, смотрят глаза в глаза и улыбаются. Джо — оскалом, Черри — ядом. Ни одному из них не жаль. Черри почти видит застрявшее в черепе Джо пулевое от его: «Когда-нибудь стероидное похмелье тебя отпустит, и ты допрёшь, что все твои перекачанные мышцы не прячут неуверенного в себе мальчишку, а лишь выставляют его напоказ. Что компенсируешь, Джо? Думаешь, твой папочка вернётся, когда увидит, что его сыночек может поднять грузовик, не надорвавшись?» Черри почти чувствует, как проворачивается под лопатками ответное: «Сам-то от своей двуличности не устал, достопочтенный господин Сакураяшики? Скрываешь под чёрной маской свой грязный ротик, которым во влажных мечтах сосёшь Адаму, а потом теми же ногами, которые часом раньше стояли на доске, шагаешь на званый ужин принимать поздравления с успешной выставкой своей мазни. Кто ещё что прячет, м?» Если честно, они оба хороши. Если совсем честно, они оба — хуже некуда. Черри разворачивается и уходит, оставляя Джо упиваться, давиться своим последним словом. На душе паршиво, на душе бедствие и сигнал SOS, на душе обломки кораблекрушения и паскудные чайки лакомятся свежей плотью. Обычно в такие моменты Черри идёт в ресторан Джо, огрызается в ответ на насмешливое приветствие и снимает с лица маску «достопочтенного господина Сакураяшики», потому что жрать в маске — не комильфо. Рядом с Джо Черри может ругаться, не сдерживаясь в выражениях; кривиться, не заботясь о морщинах, уродующих лицо; ныть, не боясь показаться ворчливым и жалким. Рядом с Джо Черри задумчиво трогает языком давно заросший прокол в губе, вспоминая, кем он был до того, как обязательства взрослой жизни сковали, сомкнувшись на теле объятиями железной девы. В конце концов, рядом с Джо он Черри Блоссом. Иногда Каору. Никто из них, конечно же, не будет извиняться. Извиняются, когда жаль. Или когда боятся друг друга потерять. А они не боятся. Они на привязи, на цепи, они прибиты друг к другу намертво, они срослись корнями, сплелись воспоминаниями так прочно, что потерять друг друга им уже не светит. Им светит только ядерное солнце апокалипсиса и одна на двоих пустошь. Даже если весь мир издохнет, перевоевав сам себя, они останутся. Сядут на развалинах и чокнутся бокалами. И всё же… Всё же несколько дней радиомолчания, обоюдоострого отторжения даются Черри с трудом. Каждый раз, когда он пытается отпилить себя от Джо ржавым ножом, он слышит, как рвутся сухожилия и хрустят кости там, где прикипело сильнее всего. «Мы никогда не будем одиноки, Каору» становится революционным гимном. «Мы никогда не будем свободны». Всегда будем заняты друг другом. У Черри пожизненная прописка в чужом ресторане. У Джо вид на жительство в чужой груди. С претензией на гражданство. Этот мелкий, что всё время ошивается рядом со Сноу и Рэки, как-то сказал: «Вы как женатики». Но это всё глупости, они куда, куда хуже. Женатики хотя бы могут подать на развод, подписать пару бумаг и вычеркнуть друг друга из завещаний. А Джо и Черри даже не могут расстаться, потому что не встречаются. Даже поссориться нормально не могут, потому что все дороги Каору давно уже не ведут в Рим. Каждая из них дикими ухабистыми тропами ведёт к барной стойке, неизменно встающей между ними последней преградой, извечным Рубиконом. Первые несколько дней Черри невольно вспоминает себя времён второго курса университета, когда он ради интереса попытался бросить курить и с любопытством ждал ломки. Хотелось проверить, насколько сильной будет тяга и как долго он сможет продержаться. В случае с Джо Черри знает, что снова сдастся первым. Войдёт в ресторан так, будто своим присутствием делает Джо одолжение, повышая рейтинг этого сомнительного заведения. Ноль звёзд Мишлен, одна путеводная звезда, ведущая заблудших капитанов домой. Впору упасть на колени и расцеловать грязный паркет: «Земля! Земля!», но Черри скорее сдохнет, чем признается даже самому себе, что скучал по этому месту. Но в этот раз что-то меняется. В этот раз Джо приползает к нему сам. Ладно, «приползает» — это громко сказано. Оглушающе лживо. Потому что Джо приходит на выставку в модном костюме, соблазнительно натянутом на широких плечах — вот-вот затрещит швами, разорвётся, повышая градус в галерее до недопустимого. Придётся выводить людей и спасать картины. Придётся эвакуировать всю Окинаву и заказывать лёд из Норвегии, чтобы приложить к ожогам. — Почерк у тебя всегда был жутким, — хмыкает Джо, разглядывая резкие, рваные черты. Агрессивные линии складываются в иероглиф «Мой». Табличка внизу поясняет: «Бумага, японская тушь (Sumi), японская кисть (Fude) из шерсти енота, 73×54 см. Автор: Сакураяшики Каору, 2021 год». — Это не мешало тебе списывать у меня всю старшую школу, — говорит Черри, делая вид, что ничего удивительного тут нет. Что расстёгнутый ворот гавайской рубашки Джо не возмутительно нарушает дресс-код выставки, а сам он, дубина и чурбан, не портит ложкой дёгтя мёд местной эстетики. Черри гадает: почему сейчас? Что поменялось в этот раз настолько, что первый шаг решает сделать Джо? Он ведь упёртое животное, он не способен на рациональное поведение, он просто не может своей единственной извилиной доковылять до мысли о преимуществе стратегического перемирия. Так почему? Почему он пришёл? Что ему, блять, понадобилось? — Я экспериментирую с меню. Придёшь дегустировать? — спрашивает он будто бы невзначай, словно это абсолютно нормально — заявляться на каллиграфическую выставку, чтобы предложить такое. Черри мог бы спросить прямо: это предлог или причина внезапного появления? Но в их отношениях нет ничего прямого. Всё криво, всё в обход и через задницу. Так что он говорит: — Что, боишься прогореть без моей справедливой критики и безупречного вкуса? — Безупречного вкуса? — усмехается Джо. — Ты буквально жрал «Читос» с пола у меня дома. — Мы были под кайфом, — закатывает глаза Черри. — И ты ревел под «All the single ladies». — Не я добавил песню о тяжёлом расставании в плейлист для трипа, — Джо пожимает плечами и улыбается. Черри мимолётом спрашивает себя, кому же адресована эта улыбка: ему или тому, восемнадцатилетнему Каору, который захлёбывался смехом, распластавшись у Коджиро на коленях и уткнувшись носом в ковёр. А может, думает он, Джо их и не разграничивает вовсе. И мысль эта растекается в грудине жаром откровения. — Так что? Идёшь? Черри хотел бы, чтобы у него был выбор. Чтобы он мог, как в буклетах, сказать зависимости: «Нет», позвонить по телефону доверия и записаться в анонимную группу. Возможно, даже отправиться в реабилитационный центр, где его запрут в комнату с мягкими стенами и поменяют медицинскую утку, когда он выблюет туда все свои чувства. Когда внутри не останется ничего колюще-режущего. Безоружность. Выставку они покидают через чёрный ход, ни с кем не прощаясь. Черри поправляет очки и разглаживает шелковистую ткань хаори, но ничего из этого не помогает ему вернуть личину «господина Сакураяшики», безвозвратно ушедшую в тень, которую отбрасывает монументальная фигура пришедшего Джо. Ресторан закрыт по выдуманным техническим причинам, и Черри думает: «Вопиющая расточительность». Когда Джо вляпается в долги и придёт умолять его о подачке, Черри пошлёт его с особым удовольствием. Но он знает, что Джо не придёт. Джо, скорее, почку продаст, скорее — обе, и Черри придётся собственноручно раскроить себе живот, чтобы поделиться своей. Джо уходит на кухню, и в тишине пустого зала Черри прекрасно слышит, как разворачиваются там боевые действия. Судя по грохоту, шипению и довольному насвистыванию «All the single ladies», Джо побеждает. Утвердить своё превосходство он приходит к Черри, ставя перед ним тарелку с чем-то пряно-красным, горячим и ароматным. От запаха специй на глаза наворачиваются слёзы. — Ты же знаешь, что я ненавижу острое, — говорит Черри, с сомнением тыча в еду палочками. Кусочки тофу выглядывают из-под яркого соуса затонувшими в вулканической лаве обломками Помпеи. — Ненавидишь ты меня, а острое просто недолюбливаешь, — ухмыляется Джо. Ну да, конечно, своё исключительное право быть единственным предметом столь сильных эмоций у Черри он будет отстаивать с пеной у рта. — У меня будет изжога, — качает головой Черри, с опаской поднося к губам обжигающий кусок. Он понимает: это месть. И месть подаётся горячей, густо приправленной и, чёрт возьми, охрененно вкусной. — Я ф-щас фдохну, — жалуется с набитым ртом, жадно хватая воздух и протягивая руку, в которую Джо заботливо вкладывает стакан молока. — Пиздец, пиздец, пиздец, что ты туда добавил? — Чили, — любовно тянет Коджиро, подпирая подбородок ладонями. С интересом смотрит на Черри, пожирая его взглядом, смакуя его эмоции, как и полагается гурману, неспешно, вдумчиво. Экспериментатор хуев. Садист. — Я знал, что тебе понравится. — Я хочу выплюнуть желудок и промыть его под проточной водой, — цедит Черри, вытирая рот рукавом хаори. Похуй. Здесь можно. С Джо — можно. Коджиро изображает жестами, как окатывает Черри пеной из огнетушителя, шипит даже: «Пш-ш-ш-ш!» Каору показывает ему средний палец, и Джо ловит его своим: мирись, мирись, мирись, и больше не смей оставлять меня одного, ублюдок. Больше не позволяй мне оставлять тебя. Они улыбаются. Снова оскал и снова яд, но теперь иначе. Теперь зверь внутри Джо виляет хвостом, а змея внутри Черри сворачивается уютным клубком. Они оба знают, что непременно поссорятся вновь. Непременно сделают друг другу больно без сожалений. Залижут раны, вернутся на поле боя. Сядут на развалинах и чокнутся бокалами.