chapter 3.
17 ноября 2021 г., 09:29
И потерявшись, можно найти того, кто протянет руку и выведет тебя на нужную тропу. Двое одиночек разных возрастов, бок-о-бок переплетённые судьбой. Каждая встреча не случайна.
***
Запах медикаментов и хлорки ударяют в нос, стоит пройтись по оживлённым коридорам по полдню, в белой рубашке по колено, а также с капельницей наперевес. Для такого слабенького духом как Джисон, больница — бездушное и холодное убежище с израненными душами. Мрачное местечко, от которого разит смертью… Выходит редко, по острой необходимости, и почти всегда лежит на холодных простынях больничной кровати, с головой укрывшись одеялом и думает… Думает взять ручку из прикроватной тумбы и наконец выплеснуть все свои чувства хотя бы на бумагу, чтоб совсем не спятить. Но всегда безуспешно. Стоит ему лишь раз нанести чернила на лист, как сердце колотится как сумасшедшее и уходит в пятки. Руки Хана перевязаны марлевой повязкой. Белая ткань плотно осела на бледной коже и скрыла ссадины. Лицо всмятку: отёчность дала о себе знать в тяжёлой форме спустя ровно сутки после той ночи, побитые ребра тревожат тогда, когда сам пациент выходит в сопровождении медперсонала. В груди давит, от чего-то всё сжимается, мнется, разрывается. Делает запись. Да так медленно и монотонно, что срывает крышу. Как если бы голова была заглохшим карбюратором… «Почему ты просто не дал мне уйти в тот день? Почему просто не оставил в покое, когда мог? Я сам не знаю, как я дошёл до этого. Как мы дошли до этого. Я говорил о любви к тебе. Но она же меня и сгубила. Так…как мне избавиться от неё раз и навсегда? Говорить получается только о боли. Холодно. Хочется бросить всё. Желательно начать с себя. Я не знаю о чем мне писать в этом письме, потому что я чертовски устал. У меня красиво не получается совсем. Сколько бы не пытался, всех моих стараний недостаточно. «Недостаточно» бьет похлеще любой пощёчины, что я получал от тебя, когда был в чем-то плох и неудачлив. Ты же знаешь, я не выдерживаю. Не могу назвать себя слабым, потому что каждый раз ты бил слишком сильно. «Слишком» — про тебя, и я задыхаюсь. За мной нет ничего: лишь детские мечты и желание быть любимым — остались позади. впереди — пустота». — Господин Хан, у меня для вас две новости. Хорошая и плохая… — в палату вошёл врач-мужчина, чуть за сорок, подтянутый, с широкими плечами и сильной шеей со стетоскопом на перевес. Всё это время Джисон наблюдался у него. Парень присел на больничной кровати, от чувства тревоги скрутило живот. Доктор снова вопрошает: — С какой мне начать? — С хорошей, — отвечает юноша. — Через пару-тройку дней вас можно выписывать. Полученные травмы не были такими серьёзными. Другое дело — лицо. Вам порядком повезло что не задело роговицу, иначе бы всё закончилось худо… Пришлось накладывать швы… — мужчина повозился с медкартой подопечного, проверив отчётность, и ободряюще улыбнулся. Та самая улыбка, которая чаще всего бывает натянутой. — А плохая? — Поскольку мы не нашли телефон в ваших вещах, контактных данных родственников мы не получили… Прошло двое суток, но никто ещё не вышел с нами на связь. — доктор запнулся, тактично переведя взгляд на дверь, за которой стояли два сотрудника полиции при исполнении и вдумчиво озирались на них, иногда о чём-то перешептываясь. — Я должен оставить вас наедине. Кажется, с Вами уже хотят поговорить. — Со мной? — Джисон глупо захлопал глазами от растерянности. Врач поджимает губы, выдавливая из себя что-то на подобии сочувствия и выходит за дверь, попутно пропуская мужчин в служебной форме. Конечно, Хан понимал, что он — пострадавшее лицо, что его снова хотят допросить для дальнейшего развития дела. Однако, нутром чувствовал, что они пришли не просто за тем, чтобы записать дважды одни и те же показания, но и как бы невзначай расковырять зияющие душевные раны до полного чувства удовлетворённости, что их рабочий день прожит не зря, убедиться лично для себя в своей компетентности, хотя по сути им куда предпочтительнее пойти на обед вместо того, чтобы бегать по больницам. Прежде чем за него возьмутся, Хан начал первым: — Я уже ответил на все вопросы ещё позавчера. — Да, мы знаем об этом. Нам сообщили, — отозвался старший по званию. Двое напарников переглянулись, как бы преподнести тревожные новости. — Дело в том, что мы побеспокоили Вас не из-за нападения. Внутри него всё перевернулось. Щекочут нервы. Копы здесь, в больнице, вовсе не потому что хотят собрать в целостность воспоминания жертвы. Они здесь, чтобы сделать его сиротой. Им всего-то и нужно было подтвердить возможность родства и уведомить ближайших родственников погибшей четы об опознании тел. — Как это произошло? — спросил юноша, глядя на взрослых почерневшим взглядом. — С родителями… — Нам поступил звонок в семь утра. Новости об автокатастрофе разлетелись стремительнее некуда. Пусанская полиция работает быстро, так что…наш участок оповестили как только определили, что разбившаяся пара в машине действительно ваши родители. Прими наши соболезнования, парень… Как же это может быть? — возник вопрос в голове. Сердце застучало так, что показатели на аппарате начали набирать обороты. Устройство надоедливо запищало. Даже в страшном сне ребёнку, попавшему в передрягу, не явились бы родители на смертном одре. Такое бывает лишь в кино, когда герой обнаруживает ментальную связь с близкими, неведомое предчувствие о надвигающейся опасности. Но только после услышанного - пустота и как приговором во всеуслышание: «Ваших родителей не удалось спасти», — как гром средь ясного неба и удар под-дых. Но это — явь. И даже тогда, даже в самом страшном сне, ребёнку попавшему в передрягу, не явилась бы картина о скоропостижной смерти родителей. В таком случае говорят же: «Это к долголетию и крепкому здоровью…». Чушь. Никто не застрахован от несчастного случая. Случись что — никакое суеверие не спасло бы. За что жизнь так его калечит? Почему это вообще произошло с его семьей? И как…за такое короткое время всё полетело к чертям! — Я хочу видеть родных перед их кремацией, — голос сорвался на крик. Неугомонный аппарат продолжал созывать медперсонал. — Здесь, в Сеуле, чёрт вас подери! В палату забежал персонал в белых халатах и принялся за работу, дабы успокоить перенервничавшего пациента... Джисона. Хан стыдливо перевёл взгляд на медсестру, пытающуюся поправить запутавшийся катетер. Но также, с плохо скрываемой детской обидой и злостью, всё ещё оскаливался на полицейских, которые изволили вежливо отклониться и выйти за дверь. — Знаю, тебе сейчас нелегко, — ласкового произносит девушка, сглаживая мимические морщинки. — но постарайся не чертыхаться на кровати, иначе будет больно, когда заденешь трубку… — Нуна, разве не понятно? — с грубостью выпаливает Хан. - Мне нет дела до синяков, крови и лекарств, которые или усыпляют, или делают из меня недееспособного овоща. Я просто… хочу, чтобы меня оставили в покое. Она промолчала. Из тактичности и искренней жалости. Но его это только больше раздражало. Эта херь с сочувствием и поддельным видом, будто бы всем не похуй, что творится с ним. Физическое здоровье — вот, что их заботит. — Хорошо, как скажете, — ответила она робко. Но уходить не торопилась. — Перед тем как я выйду, я бы хотела кое-что вам отдать. — достав из белого кармашка визитную карточку, до боли знакомую, юноша принимает её и рассматривает. Сеульский пластический хирург — Бан (Кристофер) Чан. На душе отлегло, как если бы он повстречал старого приятеля и оттого не было одиноко. Только эта мысль и успокаивала, а также не давала потерять рассудок. Женский голос отвлекает его от размышлений: — Когда Вас везли в операционную, то карточка выпала из кармана рядом со стойкой. Так что, я была той, кто подобрал её. Решила, что отдам, когда Вы придете в чувства. — Спасибо, и извините, что сорвался на Вас.— Джисон вздыхает, стыдливо закусив губы, почувствовав вину перед этой милой особой. — Ничего страшного. Зовите, если что понадобится, — тёплая улыбка девушки заставляет выдохнуть с облегчением. Уходит, перед этим разгладив поверхность одеяла, и Джисон снова остаётся один переваривать ужасные новости, перевернувшие весь его хрупкий мир с ног на голову.***
Сайт знакомств — хороший способ расслабиться, там сидят личности отчаянные или не очень, желающие хорошо провести время с людьми, заработать внимание своим красноречием, внешностью, а ещё похвастаться размером дохода до оплаты налогов. У Чана был небольшой опыт с одним из таких. Его профиль уже довольно давно в активном использовании, в общем и целом всё нравится: в лучшем случае - ухоженные девицы, практикующие йогу в дневное время выходного дня, и балованные кислородными, а также протеиновыми коктейлями. В худшем - строптивые и с острым язычком карьеристки, которые не прочь поразвлечься в клубе недельку. И хорошо, если на одну ночь, не делая акцент на привязанности. Порой даже случайные связи захватывают дух. Была у Чана такая детская мечта ещё с университета — повстречать кого-то особенного. Он был молод и наивен. И около года пытался найти утешение в случайных женщинах. Пару-тройку раз в неделю, не более. Всё поменялось с гибелью сестры. Словно последний лучик света, который грел и дарил радость — угас, и её оборвавшаяся жизнь заставила стрелки на часах застрять, и время его мирной жизни вместе с ними. Не с кем делиться сокровенным, чашкой риса и самыми лучшими годами жизни бок-о-бок под одной крышей. Дом опустел. К себе нет желания кого-то тащить, да и друзей не то чтобы много…всего один, и то, ещё со школьной скамьи, старый приятель, с которым Чан видится периодически за ужином после работы. При разговоре с другом всегда чувство такое, будто его мир слишком ограничен, чтоб делиться тем как прошёл его день и насколько он был продуктивен, и кажется, что проще может быть только работа какого-нибудь офисного планктона за бумажной волокитой. Когда тебе под тридцать, уже думаешь о другом, о будущем, которое, по представлению Чана, было не таким уж и радужным. Он по-прежнему будет работать на престижной должности, содержать квартиру в чистоте, но хочет ли он семью, не знал. Быть может, со стороны кажется, что он слишком занят, чтобы ставить кого-то на первое место. Кого-то превыше работы. Ведь он ещё молод, и карьерный рост сейчас куда важнее. Однако, уже сейчас он ощущает себя намного старше чем он есть. Будто бы каждый атом, клеточка, незатейливая мысль о грустном предупреждают его о том, что пора «уже просто жить для кого-то», радоваться каждому моменту с любимыми и перестать оглядываться назад. Перестать…проливать соджу на могилу сестры, желая поделиться тонкостями «зрелости», а также… прикрываться плохими родителями, которых не было рядом, и наконец просто зажить! — Старик, ты там уснул, что-ли?! — щелчки пальцами выводят Криса из раздумий и возвращают его к столику китайского ресторанчика, к палочка для еды, застывшим в его руке и к австралийскому другу — Сэму — быть может, первому и последнему близкому другу, который был несколько смущён его «отсутствию». — Что? — Спишь уже находу, говорю, блин! — возмутился парень, цокнув. — Я, вот, понять не могу… Ты которые сутки уже на смене? Угробить себя решил, да?! — Вторые, наверное… Не знаю. Когда я подменяю кого-то на дежурстве, совсем перестаю замечать часы. И нет, не хочу… — коротко отвечает, получая скептический взгляд, через который проскальзывал ужас. Потому поспешил прояснить: -Ладно, может, я и правда несколько перегнул, взяв сверхурочные. И все же… Почему нет! Ну что ты в самом деле… Вот, возьми, — Чан раздражённо начал перекладывать с гриля кусочки свинины в чужую чашку с рисом, пытаясь отделаться от смущения. — Поешь и перестань читать нотации. Как дед, ей Богу! Ещё фитнес-инструктором себя называешь. — Бля… — по старой привычке процеживает сквозь зубы Сэмюэль, и при этом сдерживая дурацкую улыбку. — Ну прости уж, что беспокоюсь о тебе, сверхчеловеке! Кроме того, Чанни, кто, если не я, заставит тебя хоть немного посмотреть в зеркало? Последний человек, который всё ещё помнит, что ты до смерти ненавидишь маслины… — не переставая удивляться наглости Чана, рассуждал парень. — И хватит мне их в тарелку перекладывать уже, блять! — Relax. I understand, — ретировался Крис, тихо посмеявшись и демонстрируя прелестные ямочки. — Меньше работы, больше отдыха. Учту. — Умничка, — взгляд наполнился теплотой, прежде казавшимся совсем нормальным, но теперь, когда Сэм вкладывал в него нечто большее… Что-то нежное и до пугающего волнующее сознание. Стало куда сложнее воспринимать «такой» его взгляд совершенно спокойно и продолжать невозмутимо игнорировать его неловкие попытки весь вечер прикоснуться к его руке через столик. Если бы только…у Чана была возможность и дальше находиться в неведении о предпочтениях своего друга, быть может, ему бы даже в голову не взбрело, что… — Знаешь, — уткнувшись взглядом в салфетку, будто так она спасала его от волнения, захватившего его с лихвой, начал Сэм, и Чан напрягся. — Мне уже очень давно не хотелось о ком-то заботиться. И это, вроде как, естественно для нас с тобой… Мы так много лет знакомы, что уже и не припомню, когда бы так по кому-нибудь сох! — Сэмми… — Нет, дай мне закончить, — парень крепко сжимает руку Чана, любовно поглаживая тыльную сторону большим пальцем, вырисовывая круг. Ему было непросто признаться в чём-то, несмотря на их долгую дружбу. — Больше не хочу скрывать то…что я испытываю рядом с тобой, хоть и уверен в том, что ты, скорее всего, меня побьешь после того как я скажу это… — Что ты…— Чан с тяжестью вздохнул, несколько колеблясь перед выбором: «уйти или остаться». — Что на тебя нашло вообще?! — Я влюблён в тебя! — перебивает его, с жаром произнеся заветные слова. — Я это сказал… Даже не верится... «А мне думаешь какого? Черт… Это уже не будет похоже на недопонимание!» — прозвучало в голове у Чана в приступе паники. Может, со стороны покажется слишком невежливым и грубым, но без того удивлённый, Кристофер Бан рассмеялся. Так громко, что посетители за соседними столиками начали озираться. У Сэма побелело лицо. — И что? — задаёт нескромный вопрос доктор. Его друг глупо хлопает глазами. — В смысле…мы просто просрём десять лет дружбы из-за того, что тебе вдруг захотелось признаться в этом? Ты, наверное, шутишь. Нет. Я просто надеюсь, что это розыгрыш. — Кристофер… Раздалась вибрации в кармане брюк, и Чан чуть ли не срывается с места, чтобы ответить на звонок. — Э-э-э… Это из больницы… Извини, я должен ответить. — выдавливает из себя слова, потирая нервно лоб. Они были явно приукрашенными и походили на ложь, чтобы ускользнуть. На деле он ещё не знал, кто ему звонит и с какой целью. Сэмюэль, помрачнев, еле заметно кивает. И он уходит на улицу, прикладывая мобильный к уху. — Здравствуйте, могу ли я услышать доктора Бан Чана? — по ту сторону вкрадчивый женский голос слегка беспокоит его. — Да, это я. Чем могу помочь? — Ох, простите, вас беспокоит центральная больница Бонсок. Да что же это? — с грустью подумал он. — Только не снова. Точь-в-точь, когда Ханну, мою бедную сестрёнку, привезли в реанимацию, и там же она… — Один из пациентов хочет с Вами связаться, — договаривает девушка бегло. — С вашего позволения, я Вас соединю. — Х-хорошо, я подожду, — неуверенно ответил мужчина, но женщина, вероятно с регистрационной стойки, уже отошла куда-то. Ожидание было недолгим, хотя та тишина по ту сторону, которая прерывалась благодаря потрескиванию сигареты, которую он нервно прикурил, давила на него больше, чем преподнесенная Сэмом новость. — Здравствуйте… — начинает тот самый человек, которого он всё это время ждал. Чан замирает в смятении, с сигаретой между пальцев у губ. Вдруг перехотелось делать расслабляющий затяг. Чан молчит в ожидании знакомого голоса. — Вы, наверное, не помните меня, поскольку виделись мы лишь однажды… Я — Джисон. Вы были пьяны в тот день, так что, я вроде как…помог дойти до ресторана. И, кстати…доктор, я очень хорошо запомнил ту тарелку с домашней лапшой… — голос пробрало на негромкий смех, до дрожи печальный. И Чану до смерти захотелось опуститься на корточки, не выпуская горящую сигарету из пальцев. — Точно! — опомнился Чан, пытаясь взять вверх на ситуацией. — Старшеклассник. Я помню тебя. Как твои дела? — Не хочу жаловаться, но сами как думаете? Меня пичкают болеутоляющими, что вообще-то очень классно… Помогает забыть всю ту хрень, что приключилась со мной за несколько дней! — ругательства мальчишки вызывали в Чане легкое замешательство с нотками забавы. Он почти забыл, что тот находится под присмотром врачей. — Что произошло? — Долгая история… А вы — единственный, кому я мог позвонить. — Мне это льстит, — Чан расплылся в улыбке, хотя, на самом деле, просто не хотел показывать, что стал волноваться. Просто вспомнил, как утомительно и тяжело, должно быть, сидеть там, в четырёх стенах, пока тебя накачивают всякими таблетками. Так было с его сестрой, и он никогда этого не забудет. — Так…тебе что-то нужно, я прав? — пусть и звучит прямолинейно, но он подумает, что так будет лучше. Не хотелось тратить время впустую. — Мне это ненавистно, но да. Через несколько дней выписка, но без опекуна это будет…довольно сложно. — Стоп. Что? — растерялся Бан. — Как же родители? Почему бы им не забрать тебя и… — Их нет… — резкая смена тона оставляет за собой болезненный след и холод, пробежавший по спине. — Как и родственников, которые сделали бы это за них. Некому… забрать меня. Нависла затянувшаяся пауза. Чан прогоняет мысли, нервно выпуская густой дым из лёгких, и метается из стороны сторону, а Хан крепко сжимает переносную капельницу, с опаской бросая взгляд на проходящих мимо людей. Ждёт. — Чан, — пытаясь набрать в грудную клетку больше воздуха, сквозь подступившие к глазам слёзы, нарушает молчание Джисона. — Вы ещё здесь? Поверьте, я знаю, что это слишком… Но мне просто…больше не к кому обратиться за помощью. А я никогда…ни о чём никого не просил. Никогда… — — на этом он сам себя затыкает. Боится, что наговорит лишнего, как и быть отвергнутым, мужчина это понимает. Даже не видя этого ребёнка, можно было почувствовать, как он задыхается от нахлынувших эмоций. — Я приду. — перебивает его Бан, убедив себя в том, что поступает правильно. Что бы это ни значило. — Вы это серьезно? Чан закрывает лицо ладонью, пытаясь справиться с собой. Он растерян, наверное, куда больше чем Джисон. Это, вроде как, ответственность! Но…она его совсем не пугает. Просто так должно быть, и все. Потому мужчина повторяет для ясности, дабы успокоить страдающую душу Хан Джисона и подбодрить его: — Да, чёрт возьми, я заберу тебя. Просто позволь врачам делать свою работу и жди меня…***
День выписки один из самых волнующих и счастливых в жизни Джисона. Лежание в палате с «особенным» пациентом не привносили его досугу ничего, кроме беспокойства и тревоги. Под «особенным» эпитетом скрывалась «компульсия» для мужчины тридцати лет, который то и дело пытался чем-то «удивить» девятнадцатилетнего юношу со смартфоном последней модели… По крайней мере, он у него был до потери. Хотелось поскорее уйти от этих унылых белых стен, навязчивого соседа по больничным кроватям, остаться одному в своей родной постели. Дома. Если, конечно, до боли знакомые уголки, комнаты, гостиную и кухню всё ещё можно назвать «домом» без его обитателей… Без его близких — мамы и папы. Хан до одури ждёт врача. Ждёт выписки и встречи с тем, кто его заберёт и избавит от гонения самых изощрённых и тёмных мыслей, которые преследовали его наяву и во сне, превращая нормальный сон в бессонницу и вереницу кошмаров. Он ждёт Бан Чана. В его глазах он святой, не иначе. Заметка в записной книжке, впервые за два дня, ко всем прочим записям, что не увидит ни одна живая душа: «Говорят, трудности закаляют, делают тебя более матёрым, вот только я никогда не хотел быть матёрым. Я хотел быть счастливым». Есть в больнице такое нелюдное местечко, где можно присесть на широкий подоконник с замученным годами окном и мирно себе писать, прятаться… Что делал в свободное от отлучки докторов время. Джисон сидел, свесив правую ногу вниз, дергая в нервозе и беспрерывно что-то рисовал в тетрадке, время от времени поглядывая на сад, что был за окном. Пейзаж напоминал пансионат с небольшим участком с зелёной травкой, скамейками и многовековым деревцем. Райский сад… Сам того не осознавая, парень пытался перенести столь умиротворенный вид на бумагу. И если чего бояться, то это — не увидеть впредь что-то настолько родное, «что-то», что могло бы напомнить о семье, которая была точь-в-точь как это дерево… Крепкой и сильной. От одной только мысли о родных ранит сердце, напоминая, как легко можно пораниться и с трудом собраться, чтобы двигаться дальше, но уже одному. Ему уже есть о чём помолчать и нечего терять, кроме собственной жизни, конечно. А ведь ему всего восемнадцать, чёрт возьми! Жизнь и без того сложна, но, чтобы такое произошло. — Привет, — попытался оживить обстановку своим неожиданным появлением возникший в коридоре «белых стен» Бан Чан. Хан не отвечает. Но У Криса оттого ещё больше приподнимаются уголки губ. — Дай угадаю о чём ты думаешь, приятель… «Почему я?» — шаги стали куда тяжелее за счёт дорогих туфель, делающих обладателя представительным членом общества из высших кругов, — «Неужели Бог отверг меня и мои родных?» Приплёл наконец-таки религиозную ересь? Уверен, что да, иначе, если бы ты начал отрицать, это было бы ложью. — «Туфли… натуральная кожа», чёрный пиджак и брюки, белая рубашка, стягивающая широкие плечи австралийца, галстук из чёрного шелка, обвивающийся вокруг шеи, освобождён из тугого захвата идеально выглаженного воротника. Руки спрятаны в карманы брюк. Заносчивый вид, будто бы он обо всём и про всё знает. Раздражение сразу отображается на лице Джисона через хмурые брови и потому как он воротит нос, отводит глаза и утыкается в тетрадь. Но злоба постепенно уходит, будто по волшебству, а если быть точным — из-за тёплой улыбки гостя. — Я ждал Вас только завтра, — наконец произносит юноша тихо и сдавленно, мысленно ругая себя за то, что совсем разучился говорить с уверенностью. В тоне Хана слышится упрёк, но, несмотря на это, выдыхает скопившуюся за четыре дня обиду и злобу. — Просто подумал, что тут можно с ума сойти без посетителей, — бодро отозвался Чан, расстегнув верхние две пуговицы, где не так давно был стянут узел. — Нет, ну серьезно! Ты тут почти неделю, а говорили мы всего дважды. И то только потому что ты заговорил об одежде, которая тебе понадобится в день выписки. Все верно, не ходить же вечно в «больничном»… — мужчина встряхнул спортивную сумку, в которой были те самые обещанные вещи. Хан неловко поёжился, сжав пальцами тетради вплоть до деформации. — Думаю тебе должен подойти размер… — Спасибо, я верну Вам деньги чуть позже… — Нет, не стоит, — ощетинился Чан, с тяжёлым вздохом и неловким смехом, будто бы его уличили в чём-то постыдном, и продолжил: — Дело в том, что я их не покупал. Взял из дома свои старенькие, почти не ношенные ещё в студенческие годы кеды, пару кофт и брюк, — только сейчас Хан замечает как виднеются мимические морщины и еле заметная щетина у доктора. И как он только мог забыть, что он взрослый?! От пристального взгляда и затяжного молчания, Бан начинает суетиться, можно даже сказать, что он нервничал, вдруг слишком навязчив и глупо выглядит при всём этом. — Знаю. Нужно было заехать в какой-нибудь магазин и купить что-то долговечное, но из-за работы я совсем забылся. Чёрт…зачем тебе вообще слышать мои оправдания... Прошу, забудь, что я сказал. Завтра я обязательно куплю что-то приличное. Джисон наконец-то отмирает. — Могу ли я их взять? — коротко спросил он, поставив Чана в тупик. Тот, конечно, поспешил передать ему сумку, но потом замешкался, взяв инициативу потом отнести её в его палату перед уходом самому. — Этого более чем достаточно. Вы же не папик, меня содержать. — Подожди. Твой «кто?» — опешил мужчина, последовав за ним по коридору. — Твоё поколение всегда всё сексуализирует? — Вы хотели сказать, «видят как есть?» — тут и Хан не сдержал улыбку. — Нет, очень поверхностно, — бросает укоризненный взгляд Чан, заходит в палату и ставит сумку рядом с кроватью парня. — Будто бы без ярлыков вы — никто. — Не хмурьтесь. Мужчине ваших лет это не к лицу, — Джисон округляет глаза и наигранно морщит нос, довольно щурясь в издевательском тоне. — Бля, да не стар я! — процеживает сквозь зубы, думая, что услышит только парень, но услышали также две медсестры зашедшие за ними в палату. Мужчина неловко поклонился в извинении, добавляя уже осторожно, закатывая глаза: — Стоило понять, что говорю с незрелым юнцом. — А я вот до сих пор не могу понять одного… Чего это Вы так вырядились в больницу? — неприлично тыкая пальцем в плечо, язвительно вопрошает Хан. — Или всем пластическим хирургам положено одеваться как мафиози? Признавайтесь! Неужели ради меня расстарались?! — Скажешь тоже, — Чану по привычке захотелось поправить воротник. — У меня сегодня важная встреча. — Мне понравиться хотели? — настаивал Джисон на своём. — Скорее персоналу больницы, — улыбка сама по себе стала шире. — Кажется, они не поверили в то, что я — твой дядя. — Я бы так не сказал, — игриво скосил на открытую настежь дверь, откуда виднелась стойка, а за ним и персонал — молоденькие медсестрички то и дело поглядывали в их сторону, перешёптываясь, хихикали. По-видимому, они отдавали предпочтение зрелому Бан Чану в чёрном костюме, грубой, но в тоже время обаятельной и сексуальной мордашке, его австралийскому загару… Юноша добавляет, чуть понизив тон: — Одного Вашего слова… Нет. Нескольких цифр на бумажке хватит, чтоб Вас приняли за кого хотите. — Взгляд Чана последовал за кивком парня, но он смущенно отводит его и невзначай облизывает губы со сдавленным смешком. — Меня такое не интересует, — поспешил заверить Чан. — А что? Одна другой краше, с формами. Или хотели сказать они вас не интересуют? — Хан уже вошёл во вкус, развеселился, удивив этим себя самого. — А ты бываешь тем ещё засранцем! Хан невозмутимо пожимает плечами, стиснув зубы, отчего желваки заходят по скулам. И Чан не мог этим налюбоваться. Почти не дыша, разглядывает с неподдельным интересом сосредоточенное юное личико, можно сказать, мечтательно. Но всё это не играет никакой роли для юноши, ведь он в смятении из-за чёртовых воспоминаний. Слова матери повторяет теперь и Бан Чан. И как бы не было больно или обидно, вовсе не из-за прозвища, а оттого что больше никогда не услышит ничего от женщины, которая была для него всем. Ни словечка. — Эй, ты в порядке? — Простите, я просто очень устал. — откинувшись на подушку, томно выдыхает. — Не будем всё портить моим занудством. Увидимся завтра. Не опаздывайте, док. — Никогда, — отвечает Чан, подмигивая. Стоило ему одной ногой оказаться на пороге, застывает у двери. — Ах, чуть не забыл… Постарайся не прыгать с крыш в моё отсутствие. По одному только твоему взгляду понятно, что ты несчастен… Забудь обо всём этом до завтрашнего дня, отдохни. И ещё… Зови меня уже по имени, чудо. — Хорошо, — от бархата его голоса на удивление теплеет у Хана в груди. — Крис… Ему не по себе оттого, что в его жизни появился кто-то, кто ради него готов притвориться тем, кем не является, ко всему прочему, проскальзывают нотки волнения. Кто-то очень надёжный… Мужчина уходит, усмехаясь по-мальчишески, проведя по нижней губе указательным и большим пальцами, чуть проминая пересохшую поверхность.***
Утро подобно хаосу. Персонал занят пациентами, выписками, записями в стационарном, а ещё врач по имени «Мудачество» слишком занят медкартой Джисона, который был уже собран, мысленно проинструктирован придуманным собой расписанием «зарядка с утра, регулярное принятие воды в рационе питания натощак, а ещё болеутоляющих», которые он уж слишком сильно выпрашивает выписать доктора. Это похоже на чувство, когда тебя пытаются задушить, хотя не было ни единого следа чужих рук на твоей шее, а причина в том, что ты, по сути, никому и даром не сдался. Ходишь и даже дышишь, словно несёшь в себе груз свинцовой тяжести. Чувствуешь, как внутри тебя словно Пизанская башня рушится по частям, а ты даже сделать-то ничего не можешь. Если подумать, так бы запросто мог описать «неразделённую любовь» в каком-нибудь чёртовом эссе, однако, это так до жути приторно, что Джисон предпочитает выражать чувства в сторону фармацевтики, которую он охотно потребляет, когда просят медсестры, забегая в палату с добротной дозой. Джисон сидел в мешковатой толстовке и кедах на кровати, которую уже разобрали, оставив только матрас, и, ликвидировав при этом постельное бельё, свесив ножки, пытался совладать с непрошенным взглядом врача, будто он выглядел весьма по-идиотски во всём голубом. «Ну а как же… Называем всё своими именами!» — читалось у мужика в белом халате. — Здоровье у тебя как у быка, дружище. Мои поздравления! — мужчина легонько касается плеча поникшего Джисона с намерением подбодрить перед выпиской. «Здоровье как у животного, значит, а слабое сердце чьё тогда?» — задумался Хан, но его мысли отогнало заявление врача о том, что его можно выписывать, но очень важен постельный режим, здоровый сон, и что самое главное — хождение к психотерапевту. — Скажите, — Хан глупо хлопал глазами, будто все требования доктора были обращены кому-то другому, но не ему. Руки затрясло от волнения, но, к счастью, ему удалось это скрыть. — Последний пункт обязателен? Ну, я о том, что ходить к специалисту, рассказывать о том, что я по уши в дерьме или как изо дня в день мне приходится выстраивать свою жизнь с нуля… Мужчина нахмурился и было хотел возразить, но парень его перебивает. — Простите. Знаю, я довольно резок, но, мне…просто интересно! — конечно, он понимает что это бессмысленная тема разговора, поэтому завязывался внутренний конфликт с собой. Врач скажет, что это необходимо для его ментального здоровья и духовного просветления, и что это положено всем, кто перенёс страшную горькую потерю, а Хан будет упрямиться, даже если будет в этот момент сидеть в кресле тет-а-тет с психиатром. — Знаете что, можете не отвечать. Я так, чисто теоретически, спасибо за всё… «В задницу мозгоправа, оптимизм мистера «Мудачество», а ещё болеутоляющие, которые мне не посчитали нужным прописать». Уходит к стойке, где милые дамы уже отложили карточку и журнал посещений, где положено было расписываться «если ты ушёл/ кого-то забрал или навестил». Разумеется, всё было куда сложнее. Но не для него, ему же всё казалось до банального просто: подтвердил, расписался, ушёл. Хан, которому уже до чёртиков ненавистно само это — мрачное место, люди (кроме медсестёр, они были вполне ничего так), невтерпёж было оказаться подальше от этих стен. — Ваш опекун уже расписался. Передал, что будет ждать снаружи, — вежливо улыбнулась девушка за стойкой и помахала изящной рукой на прощание. Джисон неловко помахал в ответ, затем поспешил выйти к тому, кому доверил своё возвращение во внешний мир. Следующая пометка из тетрадки с записями «белых стен»:Под солнечными лучами чувств своих, леденея. Не прячь глаза свои, разбей лёд. Выпусти грусть. Слишком сложно любить тебя, я — калека, Жутко громко, невыносимо страшно, кричу. Ту зиму, запоминая наизусть, вранье из уст, как робкое обещание в пятнадцать, Мин. Никаких чувств, развеяно по ветру… Всё надоело. На случай, если не свидимся: добрый день, добрый вечер и доброй ночи, малыш. Люблю тебя. Встретимся в следующей жизни…
Чёрный Порше, как и его хозяин, темная лошадка, ждал мелочного ребёнка, который за лишнюю таблетку готов был удушить врача. Если бы он только знал, какая прелесть грелась в лучах солнца, Хан не был бы такой мелочной сволочью. Блеск новехонького авто пленил Джисона ровно настолько же, как сам Бан Чан, присевший на капот, гордо вздёрнув подбородок и пристально смотря на парня через солнцезащитные очки. Боли в подреберье начали давать о себе знать, стоило пройти несколько шагов, будто по чёртову расписанию, в висках отдавало тупой болью, а о лице… Хан предпочитал вообще не думать. Шрамы заживают только тогда, когда ты перестаёшь о них себе напоминать, значат гораздо меньше, чем впервые, когда они были нанесены тем, кого ты любил больше всего, а дают о себе знать они только в самый подходящий и удобный для тебя момент. Когда ты по-настоящему силён, привык к ним и нравишься себе только с ними. Только так. Чан снимает очки, чтобы встретиться с ледяным взглядом с мальчишкой, которому было слишком неловко просто стоять рядом, не то что сталкиваться лицом к лицу с харизмой молодого хирурга. — Я думал, ты передумаешь за мной приезжать, — защитный механизм Хан срабатывает сам по себе. — Так теперь мы перешли на «ты»? Как вовремя. И, кстати, я всегда держу своё слово, — ухмылка придавала образу ещё больше дерзости, а кожаная куртка - опасности и грубости. Его внимание привлекает одежда, в которой был юноша. Смешанные чувства обуздывали разум. Приходилось притормаживать себя. — Простите, совсем забыл о своих манерах рядом с такой «дорогущей оторвой», доктор. — саркастичный тон бьёт прямо под-дых, но, в тоже время льстит хорошему вкусу Чана в выборе машины. — Забудь о формальностях, Бога ради. А тебе, между прочим, очень идёт этот цвет, — восхитился Чан ласковым тоном, словно комплименты давались ему с трудом. Пальчиками сжимает край кофты, затем разглаживает ткань и наконец-таки находит прежде опущенные глаза на старенькие кеды. — Слишком голубой, — обиженно произносит тот, реснички которого так мило дергаются в смущении. Слаще и невиннее этого вида, пока что, Чан не припоминает. Мужчина, сам того не осознавая, начинает улыбаться шире. Джисон поднимает на него расстроенный вид. — Я сказал что-то, что Вас развеселило? — Да, извини. То, как ты это сказал. Не голубой вовсе, цвет индиго. — Плевать я хотел на него, серьёзно. Выходит, что я — дальтоник, который видит все оттенки радужного флага, — как только он закатывает глаза, просит помочь сесть в так называемую «карету», но Бан задерживает его прям перед тем как сесть… — Нет, это просто цвет, чудо. — медлит расслабить хватку руки на его локте, разбиваясь о глыбу его угольных глаз. — А какой смысл ты туда выкладываешь, уже говорит о многом. К примеру, о твоих сексуальных предпочтениях. — расслабляясь, Чан демонстрирует свою галантность, своё полное очарование в победной улыбке. — Итак…что-то произошло, пока меня не было? — открывая перед ним дверь авто рядом с водительским, по-хозяйски опирается к ней обеими руками, таким образом, встав к Хану вплотную «живым щитом». — С чего бы? Поехали. Чего стоять, время терять! — лукавая улыбка до ушей пропадает, как по инерции, оттого что перехватывает дыхание. Оставалось только смириться с поражением. Один — один, Чан. — Хён, — Джисон, прежде никого не называвший «старшим братом», нарушает молчание первым. В салоне авто стало до невыносимого напряженно. Признаётся, точно школьница мальчику за школой, краснея: — Ты кажешься мне таким родным, будто я знаю тебя вечность. Но в то же время я совершенно ничего о тебе не знаю… — Ну, как и я о тебе, — на несколько секунд Чан отрывается от дороги, чтобы бросить насмешливый взгляд на юношу. — Например, о том, что случилось с тобой в ту ночь… В больнице сказали в какой день тебя доставили, и был очень удивлён тем, что это было днём нашего знакомства. — То, что было, ничего не говорит о том, что я за человек, блять… — цедит сквозь зубы со злостью, словив паническую атаку, как, если бы он был загнан в угол. — Эй, не думай, что тебе всё позволено, если я к тебе добр, — настаивает мужчина, негодуя с его детских выходок. — Если не о тебе, зато многое говорит о твоём окружении… — сделал умозаключение Чан, ещё не зная, насколько оказался прав. А ведь он просто ткнул пальцем в небо! Парень обиженно надулся, скосил к окну, подпирая ладонью щёку, на котором красовались швы. — Это было ошибкой, — качает головой сокрушенно, будто бы себя самого укоряя в чём-то, еле слышно произносит. — Ты о чём? — Просить о помощи, вот что, — Джисон горько усмехается, сжимает в кулаке ремень безопасности, будто бы это единственное, что сдерживает его от того, чтобы выйти из машины на ходу. — Звонить и просить тебя о том, чтобы приехал за мной, помогал мне, вот только не знал, что мне придётся отрабатывать бензин слезливой историей, как ебучему автостоперу на обочине! Бесит аж. Так что, будь добр, останови где-нибудь, я дойду сам. — И не подумаю. — упрямо фыркает Бан, чуть нахмурив брови. — Я обещал, что довезу тебя до дома. Так и будет. Но, знаешь, я хотя бы имею право знать, что не подвожу малолетнего преступника. Прости уж, но в больницу из-за ерунды не попадают. — Что? — почти задыхаясь от злости, вопрошает Хан. — Ты это серьезно что-ли?! С самого начала я был жертвой, козёл! — По твоим словам. Но откуда мне знать, что другому парнишке досталось меньше, чем тебе. — рассуждает Чан, заставляя лицо парня вспыхнуть как спичка. — Не с чего верить тому, кто не может ответить на простой вопрос… — Джисон молчит, пытаясь совладать с внутренней дрожью и непрошенными слезами, которые он не смел позволить себе пролить, как девчонка. Чан чувствовал вину. Совесть съедала, ведь он откровенно перегнул. «Мальчику и так не просто. А я набрасываюсь» — думал он, ругая себя за то, что не в состоянии перевести тему, разрядить обстановку. В конце концов, успокоить, как и полагается взрослому. — Я был придурком, — вымученно ухмыляясь, подмечает Хан. Влажные ресницы дрожали, потому он не сразу поднимает свои потухшие глаза и заставляет посмотреть в них Чана, которому также приходилось следить за дорогой. — Наивным, доверчивым и влюблённым. Что, в принципе, одно и тоже, если подумать. Я был слабее и находчивее. Этим умело пользовались, а я вёлся. Слепо, конечно, но всё же без всяких попыток дать отпор. Никто не пострадал, кроме меня в тот день… Об этом позаботились. — Как ты только можешь говорить об этом так легко? — выдыхает с тяжестью Чан, пытаясь справиться с тёмной воронкой, в которую затягивает его этот ребёнок. Завеса тайн за покровом ночи на один шаг ближе к тому, чтобы снова ожить в воспоминаниях. — Забудь, можешь не отвечать. Ты был прав, зря я так, сразу с расспросами… Это не моё дело. Чёрт…я был очень несправедлив. — Прежде чем открывать чужой ящик, лучше взвесить все «за» и «против», так ведь, док? — смеётся, как если бы лишился рассудка, не громко, с нотками злорадства, как сам Дьявол во время пиршества. На его лице застыла улыбка, лоб он давно прислонил к стеклу, на мужчину больше не смотрел, разве что на дорогу. Чану казалось, что всё сказанное выше самим Хан Джисоном, было совсем не о нём, как и то, что случилось — было вовсе не с ним. И это то, что приводило в ужас. Неизвестность последствий, что привели его к тому, что он был с ним, в его машине, метастазом задерживалась в черепной коробке. Пугало его спокойствие, прозорливый ум, которым пользуется, с какой бы ситуацией не столкнулся. Так бывает, когда из тебя пытаются сделать калеку? Когда делают больно настолько, что сознание выстраивает другую, более улучшенную версию тебя… — Если бы ты мог сказать что-то тем, кто обидел тебя, что бы это было? — спрашивает Чан, припарковав машину у нужного дома. — Не люблю я религиозную ересь, но, так как много читаю, думаю, это было бы: «Вы как заезженные лошади духа похоти, разочарованные рабы пожелания, вихря наслаждений», — всё ещё улыбаясь, Хан невозмутимо пожимает плечами, всё больше удивляя Чана. — Что-то такое красивое должно быть на бумаге, но не сказано в слух. Уверен, что-то такое часто мелькает в разговоре Свидетелей Иеговы. Еще страннее мне точно не стать, — его смех подхватывает и Бан Чан, совсем позабыв о времени, о собственных заботах и нуждах. — Ладно, мне уже пора, — заключил мужчина, кивком указывая на крыльцо. — И тебе нужно отдыхать. Беги в дом. Но юноша медлил выходить. Ноги предательски начали дрожать, как и десять минут назад пока они ехали. — И почему Вы не остались джентльменом до утра и не отвезли меня к себе? — пробубнил он кисло, чем ошеломил ещё больше. — Потому что я — посторонний дядя, в планы которого не входит похищение детей. Вылезай, давай. Мне самому нужно домой. — почти приказывая, говорит Чан, и сам наклоняется, чтобы открыть ему дверь. Чуть погодя, отчаявшись, Джисон идёт на крайнее — захлопывает дверь обратно. «Сколько непослушания в этом мальчишке!» — Ну, что ты опять задумал? — Я хочу зайти внутрь, правда… — тихо говорит он, ощущая на тыльной стороне лица помрачневший взгляд Чана, полный жалости и сочувствия к его персоне. — Но не могу. — В том, что случилось с твоими родными, с тобой…не было твоей вины. Никто не виноват. — Нет? — почти с упрёком, задаётся вопрос, глядя в упор ему в глаза. — А мне так не кажется. Более того, когда я представляю каждую деталь, уголок в доме, я начинаю задыхаться от мрака, который поглотил эти нежилые стены. — Успокойся. Теперь я ещё больше начинаю думать, что нам следует поговорить об этом. Чёрт. Ладно. Поехали ко мне, я приготовлю ужин, всё обсудим и я отвезу тебя.***
В квартире с двумя этажами, декором офисного стиля пахнет кофе и свежим яблочным пирогом. По хозяину видно, что он на своей кухне, как рыба в воде, и совсем не поленится приготовить что-то домашнее для гостя, не побрезгует испачкать рубашку, рукава которой он закатывает по самые локти, обнажая жилистые руки. Чтобы не мешаться, осматривает гостиную, проходя мимо углового кожаного дивана, всё больше сосредотачивая внимание на фотографиях в рамках. Белые и черные, в стиле ретро. На них был Чан, занимающийся вейксёрфом, прыгает с парашютом и выпивает вместе с друзьями на песчаном берегу тихого океана. Джи восхищённо затаил дыхание. Перед ним словно открыли чудеса света этого мира — такие далёкие и таинственные… Совершенно новый, другой мир, по сравнению с его - хрупким и малым "катером", казался настоящим "лайнером". Также по соседству было фото, по видимому, с родителями, где сам Чан был по центру, а двое взрослых обнимали сына, пока тот держал над ними тремя камеру. Улыбки, которые были наполнены весельем и радостью, сопровождались грустью в глазах… По крайней мере, юноше так показалось. Если бы не игра теней за его спиной, он бы не сразу ощутил подошедшего к нему Бан Чана. Невольно вздрагивает в испуге, вжимаясь к высокому шкафу и его полкам. — Моя семья. Там, в Австралии, — сказал он, мягко улыбаясь, бережно взяв рамку в руки. — мы сделали его за день до моего вылета в Сеул. Мама уже тогда тосковала, хотя я ещё не уехал и был постоянно на виду, отдыхал с друзьями на пляже во время летнего сезона, подрабатывал в ресторанчике, в общем…составлял своим старикам компанию. — Хорошее фото. Мне нравится, — искренне подмечает Хан, благодаря чему Чан заметно оживился. — Спасибо… Ох, а, это у нас… — запинается, будто бы ему тяжело было произносить или просто думать о человеке на другом фото, которое было немного дальше, чем другие и все же занимало куда больше значение в его сердце. — Это — Ханна. Она… Кажется, ей здесь около пятнадцати. — Твоя сестра, да? — неловко напомнил себе и ему, получив хоть не сразу, но утвердительный кивок. — Девочка уже в то время занималась спортивным ориентированием… Ходила в походы с родными, друзьями… Устраивала пикники. — И с тобой? — удивился парень, не переставая улыбаться. — Да, было пару раз… — согласился тот, помрачнев, почесал густую бровь, — Но, знаешь, я не был в этом лучшим. Ханна была. Ходила по лесу и поднималась в горы так быстро, что приходилось догонять с отдышкой и уже не с таким воодушевлением от похода, каким оно было в начале, — смех как бы разгонял его тоску и расстройство, но временное веселье не могло избавить от тех чувств до конца. — А что…с ней произошло? — набрался смелости спросить, хотя не был уверен, что заслуживает услышать откровения. — Я думаю… — задумался Чан, глядя на сияющее от радости лицо девушки от произошедших в тот день событий, запечатлённых на фото. — То, что обычно происходит со светом, когда тьма затягивает в свои владения, — оно гаснет. В какой-то момент сестрёнка изменилась… Стала раздражительной, подолгу молчала, улыбалась всё равно, но не так часто. Стала такой…такой злой. Я сразу понял: «Это — не та Ханна, которую я знаю, с которой вырос». Посчитал, что запуталась в себе, можно сказать, «заблудилась». Чего, как мы думали, просто не могло быть с её сверхспособностью — выбираться из незнакомых ей дебрей. — Мне это знакомо, — признаётся, совсем не ожидая, что ему захочется говорить о личном. Чан впервые за много часов смотрит на него так пристально, со скепсисом. — Ну, я о том, что иногда, сами того не понимая, теряемся. Вовлекаем себя в то, что нам не по зубам, а ещё… тянемся вовсе не к тем. — Так и что же, — Бан улыбается по хищному, присаживается на край спинки дивана и оказывается на уровне груди Джисона. — дело всё в чувствах, которые приводят нас как краху, так и триумфу? — Вот уж не думал услышать это от тебя, — юноша хмыкает, пытаясь прочувствовать то, что чувствует Чан каждый день, касаясь подушек, поверхности барной столешницы, книг на полках и греется у камина поздним вечером, попивая что-то из своего личного «погреба». Джисон решил пройтись по гостиной, ловя на себе заинтересованный взгляд хозяина. Думает, прежде чем ответить, но в чужом духе… В духе Чана — смелом и немного напыщенном: — «Дело ведь в незрелости» — сами же сказали. Взрослые не ставят чувства превыше мозгового штурма, — голос спародировать не получилось, зато съязвить - вполне. — Даже взрослым хочется почувствовать себя детьми, знаешь ли, — хмыкнул Чан, покрутив в руках ещё несколько минут фотокарточки. — Так и какие из трёх чувств привели тебя в больницу? М? Жадность, зависть, — предположения крутились вокруг да около, разве что смешок вызывали, пока Чан, будучи убеждённым в своей правоте, не добавил последнее: — Любовь? Сон сглотнул, опустив глаза и ощутив дрожь по коже. Насколько бы он не был избит, то, что он чувствовал нутром и сердцем, не сравнится с синяками. Уже просто вспоминать его имя больно! — Что? — вопрошает мужчина. — Мальчишками девушку не поделили? Хана пробирает на негромкий смех. — Боюсь расстроить, но, когда я был с другом, нас интересовали лишь тела друг друга. Хотя девчонки из школы тоже были, вроде, ничего… — смеясь, мягко касается взъерошенных волос, приглаживая макушку. Чан по-прежнему слушал. Так внимательно, как никто больше. И это огромный плюс, ведь не о каждом скажешь, что он хороший слушатель исключительно с добрыми намерениями. — Правда в том, что все это время жил во лжи, что я действительно ему дорог. Я придумал себе, что являюсь кем-то важным для него, потому что он для меня был целым миром. Сейчас же я понимаю — это всего лишь мои больные фантазии. Я был слишком голоден до внимания, что воспринял нас за лучших друзей, не осознавая, что ему было похуй на меня немного меньше, чем на остальных. Мин не раз показывал мне, кто сильнее, кто и кого раздавит за ничтожную ошибку. Теперь этот шрам на лице — доказательство того, что я был слабее, и наши отношения были не более чем брешью на его безупречной репутации. Но, знаешь, что самое интересное? Когда мы были наедине, он никогда не жаловался и не отталкивал мои ласки или поцелуи… В прочем, быть может, я ошибаюсь, нельзя ни о чём сказать на сто процентов, но, я клянусь, что видел… Ему было хорошо со мной, а мне с ним. Мужчина изрядно напрягся. А когда пришло время что-то сказать, осознал, что нечем дышать. Такого потрясения с ним не было уже очень давно. — И что теперь? — спросил, придя в себя, отвернувшись к юноше спиной, чтобы налить себе пиво в стакан. — Теперь, когда ты выписался и можешь начать с начала. Вернешься в школу и будешь жить дальше, ведь так? Помимо этого нужно позаботиться кому-то о похоронах… — «Нет, нет, нет, это уж точно не моё дело» мысленно одёргивал себя и свои слова. Но, очевидно, поделать с собой ничего не мог. А ещё возникшая пауза начала напрягать. Он сделал крупных два глотка содержимого, чувствуя, как ледяной напиток охлаждает ему горло. — Так и что скажешь… — поворачивается, в испуге чуть ли не расплёскивая содержимое в своей руке. — Я прошу тебя, — Джисон встал на колени перед остолбеневшим мужчиной, соединяя в молитве руки. Каждый его мускул начинает ходить ходуном от напряжения и горького чувства, как к горлу подступает ком, а глаза оказываются на мокром месте. — Что ты, мать твою, такое делаешь?! — срывается на крик голос Чана. — Встань, сейчас же! — Всего на одну ночь. Позволь мне остаться… — Обычно так передо мной стоят не для того, чтобы просить остаться переночевать… — Ну Вы и извращенец! — взвизгнул юноша, всё ещё касаясь коленями пола. — Я — мужчина, — пытаясь хоть как-то совладать с паникой, парирует Бан. — Молодой и здоровый, и это вполне нормально - думать о таком. Боже… Да встань ты уже! — Так ты согласен?! — Да-да… Но помни, у тебя есть свой дом. Мой — не ночлежка для всех желающих перекантоваться, понятно? И моей щедрости есть предел. — Я понимаю, — утвердительный кивок удовлетворяет Чана, но, так как он закусывает губу в порыве смущения, начинает одурманивать. — так мило с твоей стороны поделиться им. — Не-а, я не делюсь ничем своим. — помогая подняться с колен, Чан рывком поставил Хана на ноги, мёртвой хваткой вцепившись в тонкие, почти женственные, запястья. Его тон огрубел. — Я был добр к тебе не для того, чтобы ты стал моим щенком. — А что, если, — он запнулся, оставаясь в нескольких миллиметрах от губ Чана. — я совсем не против стать питомцем…
