«О, времена! О, нравы!»

Раннее утро. Школа будто бы вымерла, хотя, на самом-то деле, мало кто сейчас был в четырёхэтажном огромном здании. До уроков ещё два часа. Обычно, в такую рань сюда приходили только те, кому необходимо было остаться в полном одиночестве, в густой тишине, от которой даже с непривычки могло заложить уши. Когда ты один очень приятно сидеть на подоконнике и чувствовать, что полновластный хозяин пространства, течения времени и мыслей — это никто кроме тебя. Даже красноватые лучи неровно лежали на белой стене, местами уступая пятнам тени. Мальчик, который склонился над свлими записями, преградил им путь. Миша писал. Вот именно сейчас и здесь, сейчас он уловил этот ритм, схватил вдохновение за краешек платья и держит. Слово, а за ним и другое: ещё чуть-чуть и стихотворение будет готово. И он уже не в этой школе, даже не в этом мире, его почти не существует, будто не он, а кто-то другой переписывает на бумагу всё, что есть у него внутри. Миша ничего не слышит, не видит и не замечает. Только чувствует тёплое дерево и клокочущее внутри невысказанное чувство. Карандаш идёт ровно до того момента, пока в коридор школы не ввалился с восклицаниями Маяковский. Рука Миши дрогнула, карандаш сошёл с рельсов, прочертив кривую до самого конца синей страницы ежедневника. Будто кто-то неосторожный вытолкнул Лермонтова из самолёта, или же спас, вытащив из-под толщи льда, где бы он замёрз на смерть или утонул. Так или иначе, лучше бы Лермонтов утонул, чем упустил такую чудесную возможность, из-за которой он проснулся в пять утра и ещё час шел пешком до зданиия школы. — Владимир… Ну потише, пожалуйста, можно! С таким шумом деревья в лесу не валят, с каким ты умудряешься входить, — Лермонтов отбросил карандаш, убрал ежедневик и скривил такую презрительную гримассу, что Маяковский поднял руки в примирительном жесте. Так Миша был в школе вовсе не один: на втором этаже занимались в спортивном зале. — А что? Ну вот что я должен делать? Через неделю соревнования! А у меня в команде не хватает всего-то одного человека! Неудивительно, что Володя рад этому, как никто другой. Такой громадине играть в баскетбол и, более того, выигрывать, так же просто, как Ване Бунину вновь и вновь занимать первое место на олимпиадах по литературе. И команда у него что надо. Его одного и Пастернака в придачу хватит, чтобы разбросать как котят Есенинских вояк. Но правила есть правила. Нужно пять человек, иначе никак. Маяковский смотрит на сгорбившегося собеседника в упор. А Лермонтов не Лермонтов, если не ответит тем же. — Слушай, Михайл… Миша закатил глаза. Сейчас его будут просить помочь, а помогать он не любит, особенно в дни дипрессии. — К чему так официально? Сразу скажу: нет. Я младше твоих игроков, показатели у меня высокие для моего возраста. У вас в команде я буду обузой. — Давай хотя бы попробуем, Миша, — взмолился тот, — это очень и очень важно! — Я не хочу быть участником ваших семейных распрей с Есениным. — Ну ты-то куда с такими подколами, сама серьёзность? Вот ещё раз так пошутишь и я тебя точну тресну чем-нибудь. Давай так: я забуду твои слова и ты поможешь мне. — Нет. — Я заплачу. — Плачь. — Дурак что-ли? Деньгами заплачу. — Не знал, что ты настолько богат, что можешь плакать деньгами. — Да это детский сад! — Я же говорил, что мы в различной возрастной и весовой категории. Ты хочешь наступить на меня? — Пожалуйста… Миша думает. Он ведь всё ещё зол на эту оглоблю за то, что он спугнул его хрупкий настрой. Однако, может быть это и выведет его из затяжного меланхолического периода почти полного физического бездействия? Лермонтов тоже спортсмен и уже начал терять форму. — Кто в команде? — Я, Бурлюк, Заболоцкий, Пастернак. — Кто играет у Есенина? — Мариенгоф, Белый, Хлебников и, не поверишь, он умудрился втянуть Пушкина! — Замечательно! На одной чаше весов я, а на другой — Пушкин. И знаешь что я скажу? Мы не весим одинаково, чёрт возьми. — Слушай, ты разок обошёл его в стихах. Что мешает повторить? Не всегда Пушкин будет впереди планеты всей, да и тем более, тебе скидка, ты же младше! Лермонтов считает Пушкина гением. Какие стихи он пишет! Международные творческие конкурсы один за другим присваивали ему звание лауреата, те спортивные команды, в коих он появлялся, были обречены на успех. Девушки вокруг него вьются на постоянной основе. В школе ему прощают любые проступки, ибо гениям всё прощается. Он знает всё, умеет всё. Лермонтов стаскивает школьные газеты тайком, чтобы никто не заподозрил: берёт только ради того, чтобы ровно вырезать и вклеивать в собственный ежедневник стихи Александра. Миша пробовал писать. Думал, что не получается вовсе, пока эта Сушкова не выпросила экземпляр небольшой поэмки, посвященной на тот момент ей, и не передала всем в школе. Она, видимо, думала, что все найдут его убогим и смешным, коим она нашла, но всё произошло не так. Учителю литературы хватило пары строк, чтобы понять: у Миши настоящий талант. Да и всем понравилось. Сушкова, понимая, что виновата и злясь только на себя, решила, что проще всего винить Лермонтова. «Он придёт, » — думалось ей, — «Приползёт на коленях, потому что я ему нужна. Только мне он может так написать». Это было ошибкой. Миша не пришёл. Да и стихотворение, посвященное Пушкину, вышло намного лучше. Жаль, что об этом никто не узнал, да и не узнает. А всего месяц назад он узнал, что выиграл в своём первом масштабном соревновании и обошел Пушкина. И это был единственный случай, когда Миша не знал, что сам должен чувствовать. И должен ли вообще? Почему так не хочется, чтобы Сашу вдруг забыли из-за него, обесценили его способности, даже если Миша и впрямь лучше? Однако… — Хорошо, я буду играть. Почему бы не попробовать, если интересно узнать? Всегда весело искать даже у самого прекрасного существа изъяны. Миша далеко не идеал. Нужно доказать, что Пушкин тоже человек. Девчонок может вокруг него поубавится. — И Лиля не очень хорошее прикрытие. Не катит, Володя, — Лермонтов ободряюще похлопал Маяковского по плечу. — Ах ты, сукин сын… — Ну, а чего ты от меня ещё хотел? Коля, иди сюда, пожалуйста! С другого конца коридора робко зашагала фигура в чёрном. Бледное лицо, местами прикрываемое черными локонами, большие тёмные глаза, огромное количество браслетиков на тонких запястьях… Одним словом, Коля Гоголь. — Здрасте, — кивнул он в сторону Маяковского, — привет Миша. — Привет, ты не мог бы отнести мои вещи в класс, пожалуйста? Я сегодня с тобой сяду. — Конечно, друг, что за вопрос? Только, куда ты собрался? — Я теперь буду играть в баскетбол. Вот с ним. — О, неплохо. Только не опаздывай. Мы сегодня вместе защищаем проект по физике, помнишь? — Конечно. Миша проверил, положил ли ежедневник на место, убрал ли карандаш в пенал, спрятал ли ключик от ежедневника в карман пиджака и со спокойной душой передал портфель Гоголю. Коля ему друг, конечно, но если узнает о повышенном внимании Лермонтова к Пушкину, то мало ли, какая у него будет реакция? Мише давно кажется, что его темноволосый друг влюблён в Пушкина. «Какая у него прическа», «какие глаза», «прекрасное чувство ритма в стихах», «чудесно танцует» т.д. и т.п. Вот так обычно говорит Коля о Саше. У Лермонтова и в мыслях не было осуждать его. Коля он такой Коля: не смотря на мрачность он очень заботливый и, прямо-таки, милый что-ли… Он никого никогда не осуждает, очень часто молчит, но это вовсе не значит, что ему ничего сказать. Если Гоголь считает нужным высказать своё мнение — он это делает и благодаря этому заслужил уважение в классе. Что касается творчества, то он ещё самокритичнее, чем Лермонтов. Поэтому Миша дружит и с ним и не знает, что без него делал бы. — Удачи. — Спасибо. Лермонтов и Маяковский двинулись в сторону лестницы. — Слушай, а этот твой Гоголь, он вообще живой? — Во-первых, my dear, он не мой, а во-вторых любое твоё слово сейчас может заставить меня вернуться назад. Живой, конечно, живее тебя в сотни раз, если не замолчишь… — Мне угрожает моя нога! — Шутки про рост — это низко. И вообще маленькие не играют в бескетбол. — Ты любишь преодолевать препятствия и делать невозможное. В спортивном зале было шумно. Миша огляделся. Скопление девушек у спортивных снарядов говорило о том, что Пушкин уже здесь. Рядом не спеша прогуливался Есенин и спорил о чём-то с Мариенгофом. — Вечно под ручку ходят, — бросил Маяковский куда-то в сторону, даже не Лермонтову. Миша потянул уголками губ. Пока все становились и разогревались для тренировки, решили, что спортзал поделят на две части, и каждый будет тренироваться на своей половине. — Какого очеровательно пятиклассника ты притащил играть, бревно! — крикнул Есенин в сторону Маяковского. Тот оскалился в ответ. — Конечно, я не очаровательней, чем старый мальчик с пластиковыми завитушками вместо волос, но зато по мне можно сказать, что я живу в доме, а не на улице, — Лермонтов вяло кивнул в сторону штанов Есенина, которые по виду были даже старше, чем их обладатель. Маяковский одобрительно усмехнулся, остальные засмеялись в голос. А вот Пушкин просто посмотрел на Мишу. Лермонтов отвернулся и поэтому не увидел, как Александр Пушкин прикрыл рот руками, стараясь не выдать улыбку от уха до уха. — Занятный, — бросил он Есенину. — Наглый, — ответил Серёжа. Как оказалось, Миша не совсем ещё ослаб. Он со спокойной душой обвёл Николая пару раз, зарядил под рёбра Пастернаку (совершенное случайно и только по привычке). Всё бы ничего, но время шло, тренировка продолжалась. Дышать ему стало в разы труднее и в один прекрасный момент пол качнулся под его ногами, голова пошла кругом. — Я себя переоценил… — прошептал Лермонтов, оседая на пол, зацепившись пальцами за волейбольную сетку, которая разделяла две стороны площадки. Какая замечательная штука эта жизнь. Что-то бьёт по затылку, когда ты упрямо ждёшь удара по лицу. А, если честно, Миша вообще удара не ждал. Вот что значит долго не играл, чёрт возьми. Как же не хочется умирать в пятнадцать! У некоторых уже дети есть, а он сейчас умрёт посреди игры. — Что с ним? Да почему же вы притащили его сюда, если он не здоров? — Я здоров… Порядок… Просто устал… Вова, зови Колю… Позовите Колю… У него таблетки мои… — пытался выговаривать Лермонтов ровным голосом, но тело его подводило, фразы обрывались и непонятно было для него самого, успел ли он сказать то, что хотел. Огромное пятно двинулось с места и басом заорало на весь коридор: «Гоголя сюда и медсестру! Не время орать на меня, Серёжа, в медкабинет бежать надо!». Другое пятно, часто взмахивало тетрадью над его головой и было ещё одно, незнакомое. — Михайл, посмотри на меня, пожалуйста, попытайся не отключиться, — голос был чужой, посторонний, однако, звучал мягко, но в то же время убедительно. Миша изо всех оставшихся сил пытался держать глаза открытыми. Держаться, да, это вернее всего. Приступы бывали раньше, но не такие сильные, было не так плохо, в груди так не горело, будто переломали все рёбра до единого. Пол холодил разгоряченное тренировкой тело. Хотя бы это чувствовалось и связывало с реальностью. Но вдруг, пол пропал, Лермонтов перестал его ощущать и запаниковал, думая, что всё-таки вот-вот упадёт в обморок. Волнение охватило кончики пальцев покалыванием. Миша попытался ухватиться за последнюю возможность держаться на поверхности, вцепился рукой в тёплую ткань. — Тише, тише, потерпи немножечко… И Миша послушал. Темнота подползла незаметно. Он принял её без страха.