«О, времена! О, нравы!»

— Однако же я думал, что он мёртв… — Саша, ну вот помолчи, мальчику плохо совсем! — Так вышли вон! Не пойми что! Вашего друга придётся госпитализировать, если ему не станет легче. Дверь захлопнулась. Миша слышал голоса, но больше всего боялся открыть глаза: как обычно бывает в фильмах, духи умерших смотрят на всё со стороны, а увидеть своё бездыханное тело Лермонтов не был готов. Почему-то в голове гудела одна фраза учительницы биологии: «Реакция на внешние раздражители — один из признаков живых организмов». Очень хорошо. Раз эти голоса извне начинают раздражать, значит, как минимум, он всё ещё живой организм. — Можно тише пожалуйста, — прошипел Миша, видя над собой белый потолок медкабинета. В нос ударил резкий запах нашатыря. — Молодой человек, отлично, что вы слышите, можете назвать своё имя? — Алексей Осипович, вы же здесь сто лет работаете, неужели не знаете меня? — Знаю без вас, Лермонтов, знаю. Но это формальность, так нужно. Миша поморщился. — Михаил Юрьевич Лермонтов, ученик 9 класса этой самой школы, который не любит эту её настолько, что готов здесь умереть от головной боли. — Раз можете язвить, то значит, вам лучше, — ответил Алексей Осипович, записывая что-то в толстую белую тетрадь, — головная боль сильная? — Нет, терпимо. — Ещё что-то? Тошнота, слабость? — Нет, ничего такого. — Отлично… Очень хорошо… За дверью всё ещё гудели голоса. Теперь уж это можно было перетерпеть. Кажется, чем чаще Миша моргал, тем дальше оступала и головная боль, и слабость. Он сильно вспотел и в прохладном медкабинете чувствовал себя лучше, чем перед падением в душном спортивном зале. Алексей Осипович поднялся с места, открыл дверь и позвал своим сиплым голосом: «Николай, ваш друг пришел в себя!» — Нет, стойте, только не Колю, — начал протестовать Михаил, но было слишком поздно… В двери протиснулась фигура в чёрном, уставилась на Лермонтова большими тёмными, опухшими от слёз глазами, и, кажется, даже зубами заскрипела. — Ты, — начал он на выдохе, — сколько ты не ел, дурак?! Сколько можно повторять тебе?! Я каждый день повторяю одно и то же: Миша ешь, Миша пей, Миша высыпайся, но нет же, нет! Миша думает, что ему всё дозволено, что организм у него просто железный и абсолютно ничего ему не будет, если вместо положенных восьми часов он будет спать всего два в сутки! Я скажу твоей бабушке, что тебя нужно срочно отправить в санаторий, в другой город, держать тебя там в закрытой комнате без гаджетов, карандашей, ручек и бумаги… — Коль, Коля, я понял, не нужно, успокойся, я прошу тебя, — начал мягко Лермонтов, однако, насколько Коля Гоголь спокоен, настолько он иногда бывает зол, особенно, когда знает, что абсолютно прав. — Нет, нет и нет, Миша, это я тебя просил, но теперь у тебя будет расписание, распорядок, по которому ты будешь жить, ясно тебе? Прямо сейчас распланирую всю твою жизнь до восемнадцатилетия, а потом, если жить расхочешь, живи так, как сейчас, — Гоголь развернулся на пятках, открыл дверь дрожащей рукой со второй попытки, показал язык и попытался хлопнуть дверью, но вышло не очень убедительно. Миша и не думал обижаться, ведь друг просто за него волнуется. Они как братья, а с такой тонкой душевной организацией не удивительно, что Коля так разнервничался. — Прямо как моя жена: то сидит ревёт, то рвёт и мечет, — сказал Алексей Осипович, захлопывая книгу. Лермонтов попытался подняться. Ноги крепко его держали. — Могу идти? — Если хорошо себя чувствуете, то пожалуйста, но на обследование вам нужно. Я думаю, что это простое переутомление, однако детальный анализ может выявить что-то или опровергнуть все мои подозрения. Вам ясно? Впрочем, я связался с вашей бабушкой. Миша кивнул и вышел в коридор. Странно, но он мало что помнил. Вообще, он точно не знает когда именно упал в обморок. То ли когда ему стало плохо у сетки, а всё остальное, голоса и пятна — это размытые сны, просто видения. Но если он держался, то тот голос… Он чей? — Господи, теперь-то я верю, что ты есть! Живой! Опять он отвлекает от мысли! Маяковский невыносим! — Уймись, Володя, ещё бы я умер переутомления. Глупости, — отмахнулся Миша. — Гоголь всё время сидел на лавке и плакал молча, а потом такое тебе там устроил! Половина школы слышала, — встрял Серёжа, — так у тебя просто переутомление? — Ничего серьёзного. — Играть сможешь? — А зачем? — состряпав невинное личико спросил Лермонтов, — вы уже и так померились с Володей. Решите между собой да и всё… Совет вам да любовь, так сказать. — Тебя били когда нибудь? — Нет, ни разу не было такого. — Ну значит начнут. — Угомонись, сказал же тебе, Маяковский. Лучше скажи, передавал ли что-нибудь Коля? — Сказал, чтобы ты вещи из раздевалки свои забрал и домой шагал, отдыхать. — Покорнейше благодарю и на свадьбе хочу быть другом жениха, ну, на крайний случай, подружкой невесты. Володя что-то крикнул ему в след, Есенин не знал смеяться ему или злиться, но Миша не обратил внимание на это. Спускаться по лестнице было тяжело, прав Коля. Нужно домой, кружку сладкого чая и отсыпаться, отсыпаться. Как же Миша умудрился так себя загонять, что дали обострение старые приступы, таблетки от которых он уже как года три носил без надобности, просто на всякий случай. Если бы он ушёл без хотя бы пары белых капсул, то приступ случился бы у бабушки. Зрение отказывалось фокусироваться на замке куртки, а пальцы дрожали. На улице холодно, идти нараспашку с Мишиным здоровьем — самоубийство, а в лучшем случае, двухстороннее воспаление лёгких. Руки не слушались и Лермонтов понял, что это бесполезно совсем. Пришлось выйти на улицу и пошатнуться от резкого дуновения холодного ветра в лицо. Отлично. Он точно заболеет. — Не кажется, что прохладно? Какого чёрта этот голос опять? Может, Миша просто с ума сходит? Лучше не откликаться. Мало ли, может он и впрямь тронулся. — Эй, Михайл, всё в порядке? Миша оборачивается, чтобы просто проверить, не проделки ли это его ослабленного организма и ни разу не ослабленного воображения. Но этим кем-то оказывается… — Александр, — запнулся Миша на полуслове, чувствуя, что кончики ушей предательски горят, — всё в порядке, просто переутомление. Пушкин небрежно натянул чёрную шапку на кудрявую голову и застегнул куртку на ходу. Волосы у него не были особенно послушными, поэтому умудрялись завитушками выглядывать из-под чёрной ткани. Если это именно Пушкин разговарил с ним всё то время, то Лермонтов надеется, что не назвал его «папочкой» в полуобморочном состоянии, потому что бабушка часто говорила: «Как только Мишель впадает в это ужасное состояние, то сразу же начинает звать своего отца. И как жалобно! Папочкой зовёт его!». Но в этот раз, наверное, этого не было… — Да у тебя не переутомление, милый мой, у тебя истощение. Ты не тяжелее собственного рюкзака. На этом «милый мой» Миша вздрогнул и непонимающе уставился на лукаво подмигнувшего Сашу. Вся суть высказывания до него дошла спустя ещё несколько секунд. — Так ты принёс меня на руках, — выпалил Миша прежде, чем успел всё это обдумать, — прости, не поспеваю за своими мыслями, спасибо большое, — ах как Лермонтов пытался выровняться и не принимать вид барышни, спасённой от ужасного бедствия, но горячее и липкое ощущение переползло с ушей на скулы. Как он цеплялся руками за ткань. Это скорее всего была футболка. Как его гладили по голове и просили держаться. Так это Пушкин?! — Ты покраснел. — Да, мне стыдно, что я оторвал тебя от важных дел. Конечно. Как хорошо Миша умеет врать, но он ещё вряд ли знает, что Пушкина обмануть не так просто, как Колю, например. Да и вообще, кажется, сейчас Миша сам себя пытается обмануть. — Ты всё-таки застегнулся бы, холодно ведь. — Я, то есть, как бы сказать тебе… — Так и скажи. — Не могу застегнуть замок, руки плохо меня слушают, да и если смотреть вниз начинается головная боль. — Ну вот так бы и сказал с самого начала. В следующие секунды Лермонтов сам не понял, что произошло с ходом его мыслей, с мироощущением, стабильным сердцебиением и ментальным здоровьем. Пушкин опустился перед ним на одно колено в одно мгновение, немного повозился с замком: да, вещь неновая, а требовать с бабушки новые вещи Миша не хочет, насколько бы богата она не была. Ещё некоторое время Миша пялился на стежок на шапке Пушкина. Саша поднялся. Попросил Мишу приподнять подбородок, обмотал вокруг мишиной шеи шарф и натянул на его голову шапку. Такие простые действия, а Лермонтову кажется, что он забыл как дышать и, вообще, сейчас обратно в обморок шарахнется. Так значит ли это, что Пушкин вовсе на него не злится за тот проигрыш? Или это просто милосердие, свойственное такой замечательной душе? — Спасибо. — Не за что. — Пока. — Ага, до завтра. На ватных ногах Миша полёлся в сторону остановки, пытаясь отогнать ощущение чужих рук от собственной кожи. Стало жарко. От ветра было ещё хуже. Что за чёртов чёрт, а? Когда Сушкова перед ним переодевалась он себя так не чувствовал, потому что ситуация была полностью в его руках. И сейчас он не только не хозяин ситуации, но и слаб морально и физически. — Да что с ним не так, — в конце-концов гневно бросил Миша, дойдя до пешеходного перехода, — он что, всегда такой? Бесит просто. В это время Пушкин вернулся в здание, оставил вещи в раздевалке и подошёл к шкафчику с наклейкой, где было ровно выведено «М. Ю. Лермонтов», а какой-то гений рядом приписал водостойким маркером «Мишель». Рядом на лавочке лежал пиджак. Мишин пиджак. Забыл значит. — Что же ты такой забывчивый растяпа, Мишель? — спросил Саша у пустого пространства холла. Он взял в руки мягкую на ощупь ткань, пропахшую насквозь «Звёздочкой». Из кармана что-то выпало со звоном и улетело под лавку. — Деньги что-ли оставил? Пришлось опускаться на колени уже третий раз за день ради этого Михаила Лермонтова, лезть под лавку… Ключ. — Занятно, у меня такой был от дневника. Саша решил, что лучше попридержать это ключик пока у себя. Мало ли, пригодится…