Ночь полна ужасов

Дожди шли не прекращая, время от времени сменяясь мелким дождиком, вдобавок к охватившей всё сизой мгле. Казалось, что цветовая гамма за окном насчитывала теперь только безжизненные оттенки серого, а все остальные цвета внезапно стали — или всегда такими были, всего лишь плодом воображения, далекой детской фантазией, которой нет места во взрослой жизни. Всего лишь несколько днями ранее теплая погода превратилась в на удивление промозглую и угрюмую. Будто бы жаркий июль резко сменился ноябрем. А между тем, дни сменялись неделями, она уже не помнила точно, сколько прошло времени. Холод был не только снаружи. Он равнодушно пробрался сквозь стены особняка, заполнив собой каждый его уголок. Заставляя каждого из обитателей содрогаться и поджимать плечи от пробирающего до костей озноба. Плывя огромными, что и раньше сложно было назвать теплыми, залами, лениво и бесцеремонно он осматривал свои владения, что так вовремя были предоставлены новому хозяину. — Вы не замёрзли, Госпожа? — осторожно спросила служанка, входя с подносом. Цири не ответила сразу. Просто продолжала смотреть в мутное стекло, за которым всё ещё капал дождь. — Нет, — сказала она после паузы. — Я уже привыкла. Не то чтобы Цири не любила позднюю осень или же зиму, хоть и с большим желанием предпочитала теплые времена года, но сейчас она как никогда раньше захотела оказаться в одной из южных стран. В одной из тех, куда уезжали родители Кэрис на несколько месяцев в связи то ли с работой то ли с нежеланием Ванессы сменить летний гардероб, оставляя дочь на попечение старшего брата. В это время Кэрис как обычно устраивала постоянные вечеринки на выходных, приглашая чуть ли не пол школы в пустующий дом. Громкая музыка вдобавок к не менее громким подросткам частенько раздражали соседей, но Цири не помнила, чтобы хоть раз родители Кэрис делали ей серьезный выговор. По подсчетам Цири сейчас вполне мог бы быть конец октября, время так любимого Кэрис Хэллоуина. Помнится в прошлом году подруга нарядилась в сексуальную ведьму, наверняка разбив не одно сердце в тот вечер. — Ведьма, конечно, — пробормотала Цири себе под нос. — Кому ещё быть ведьмой, как не тебе, Кэрис. Она едва заметно улыбнулась уголком губ — привычно, по памяти. Но быстро стерла это выражение. Здесь улыбка выбивалась из общей картины, была слишком живой. Слишком настоящей, чтобы остаться. Ладони заныли: она и не заметила, как сильно вцепилась в подоконник. Рассматривая вид за окном, Цири видела благоухающие кусты роз, которые почему-то совсем не брал всепоглощающий холод, орошенные каплями дождя, и такой же все еще зеленый сад, что совсем не вязалось с началом последнего месяца осени. Разве что поселение эльфов как раз было в одной из южных стран. К счастью, в её комнате служанки все же разожгли камин. Огонь потрескивал лениво, будто не всерьёз — скорее для вида. Одна из них молча уложила подушки, аккуратно оставила плед на спинке кресла — и тихо вышла, прикрыв за собой дверь. Цири взяла его только после того, как дверь закрылась. Медленно, будто украдкой, словно этот простой жест — слишком личный, почти запретный. Слишком тёплый. Теперь у неё появилось хоть какое-то развлечение — укутаться в шерстяной плед и наблюдать за игрой язычков пламени, таких неуместно уместных в эти пропитанные мглой дни.

***

— Госпожа ведь не хочет заболеть. Не то, чтобы Цири очень хотелось покидать теплые покои, но когда под вечер дождь почти прекратился, она все же решила, что было бы неплохо исследовать получше местность прогуляться. Хотя бы вокруг особняка. Но произнесенное вслух желание столкнулось с неожиданно категоричным отказом от столь тихой и покладистой служанки, что целый день исполняла все, хоть их и было минимальное количество, прихоти Цири. Оказалось, что, уезжая, эльф не дал распоряжений о возможности её прогулок в саду, да и погода им не слишком соответствовала. А сами служанки ни в какую не поддавались уговорам Цири. Как будто кому-либо в этом месте было дело до её желаний, если они выходили за границы типа завтрака и аромата масла к ванной. Бесит. Бесит, даже не находясь рядом. Бесит одним своим существованием. Она появилась где-то в груди. О, она была вполне осязаема физически. Цири чувствовала, как сердце начало быстрее качать горячую кровь, дышать стало тяжелее из-за неожиданно спертого воздуха или же она внезапно разучилась дышать. Легкие сдавило тисками, а шум в ушах подавил собой все остальные звуки. И поначалу теплая, быстро сменившаяся жаром волна злости поднялась от желудка к горлу, заставив все внутри кипеть. Злость резко накрыла Цири, вынудив ее с силой сжать кулаки и до боли впиться ногтями в ладони, чтобы не сорваться в крик от нахлынувших чувств. Осознание беспомощности, зависимости от чертового эльфа. Все вылилось в неожиданную злость на служанку. В желание накричать в ответ. Бросить в графином об стену в конце-концов! Чтобы громкий звук осколков привел услужливую эльфку в чувства. Открыл затуманенные слепой преданностью хозяину глаза! Подумать только! Ведь Цири похитили и они все, чертовы эльфы, все до единого замешаны в этом. Тихая, покорная как рабыня, эльфка наверняка знала, что Цири заперта тут не от большой любви к гребанному эльфу и все равно молча исполняла приказы своего Господина! Черт! Боль полоснула казалось онемевшие от сжатия руки и Цири резко их разжала. Ярко красные следы полумесяцев от ногтей виднелись на обеих ладонях. На правой проступила кровь. И так же резко, вспышка ярость сменилась липким страхом. Цири начала дрожать и, обхватив себя руками, подошла ближе к камину. Боги, что это было?

***

Лаириэль так же не приходила. Вместо нее теперь всегда была та темноволосая служанка, которая сообщила об отъезде эльфа. Салфетка с едой так и не была отдана собакам, ведь Цири за прошедшие три дня после отъезда эльфа ни разу не выходила на улицу. И когда еда начала уже достаточно пахнуть, Цири просто выбросила её в камин, наблюдая за тем, как на поленьях зашкварчали остатки еды, отметив один из немногих плюсов дождливой погоды. За исключением время от времени приходившей служанки, Цири была предоставлена себе одной. По всем признакам это поселение замерло в прошлом и насколько Цири знала, века тому назад, в аристократических семьях считалось, что приличная девушка должна свой досуг коротать за вышивкой, рисованием и музыкой, но ничего из представленного списка у нее не было, что уже говорить о книгах. Интересно, может быть это было из-за того, что сам эльф посчитал это ей не нужным, потому что она была слишком недалекой в его глазах? Или же развлечением должны были послужить ее мысли о положении, в котором она оказалась, а результатом должно было быть смирение с ситуацией. Но не то чтобы Цири не было чем заняться. Обыскав свои покои по второму кругу и все так же не найдя ничего полезного, она от безысходности дёрнула за дверную ручку и та неожиданно поддалась. Скорее всего это было ошибкой служанки, и Цири внезапно поняла, что вполне возможно дверь никогда и не была запертой, но ведь она и не пыталась открыть ее раньше, даже не предполагая подобного исхода. Но все же ее комната была единственной на этаже, что оказалась не запертой. Бесполезное открытие. Во всех смыслах. Конечно, можно было бы исследовать особняк дальше, но сейчас, в дневное время, её вполне могли бы заметить, даже на той самой лестнице для слуг. Дождавшись вечера, после ужина и купальни, она попыталась пробраться в гостевое крыло, и к счастью ей никто не встретился по пути, но она не прошла дальше первого поворота коридора. Разыгравшееся воображение или игра теней — не важно — но Цири и впрямь казалось, что за ней кто-то наблюдает, что эльфы с портретов не просто нарисованы, нет, они живые, шушукаются и следят за ней. Просто заперты с помощью волшебной кисти художника в ткани полотна, чтобы следить за порядком в особняке. Вернувшись в комнату, Цири обессилено-нервно рассмеялась — ну что за бред. Но из комнаты она так и не вышла, просидев весь вечер возле камина. На следующий день, ее смелости хватило на то, чтобы пройти дальше. Дернув за одну из дверных ручек, Цири оказалась в какой-то гостиной. Хотя, к сожалению, здесь не было ничего что могло бы заинтересовать ее, или же она просто не сумела разглядеть что-либо важное, ведь свет от одной скудной свечи был слишком слабым. Несколько книг на стеллаже не дали ей никакой дополнительной информации — все они были написаны на непонятном для Цири языке. Скорее всего эльфийском. Она пыталась найти что-то еще здесь, поочередно выдвигая тумбочки, но нет. Пусто. Канцелярские принадлежности, чистые листы бумаги... Ничего, что могло бы быть полезным. Покинув комнату, чтобы продолжить исследование гостевого крыла, она пошла дальше, как вдруг эхо огромных коридоров донесло звук чьих-то шагов. И сердце упало в пятки. Сразу же затушив свечу, изо всех сил как можно тише и в то же время быстро Цири добралась до двери ведущей к лестнице для слуг. Благо найденная гостиная находилась не так далеко от нее. Только закрыв дверь, молясь чтобы та не проскрипела, Цири бросилась по лестнице в своим покоям. Наконец, оказавшись в своей комнате, она обессилено сползла по двери на пол. Пытаясь отдышаться, Цири подумала о том, что возможно, это был обычный сквозняк в коридорах. Но все же это было не важно. Что бы это ни было, это стало последней каплей к и так расшатанным ночной вылазкой нервам. Она не имела представления, что бы с ней сделали, если бы увидели, что она бродит по особняку. Наверняка бы доложили эльфу, когда тот вернется. И дверь уже наверняка запиралась бы на ключ. Нужно быть осторожней завтра.

***

Не то, чтобы Цири была рада его приезду. Нисколько, ведь ей совершенно плевать на чертового эльфа. Ей безразлично все равно. Все равно до внезапно пропавшего настроения, не смотря на первый день, когда ее разбудил не звук бьющегося о окна града, а неуверенный лучик солнца, слегка ласкавший щеку. Все равно до нервно замершей улыбки на лице в ответ на очередное приветствие служанки утром, которая вместо завтрака принесла столь отвратные на вкус вести. Все равно до онемения кончиков пальцев и секундного сдавливания легких, для которых ребра вдруг оказались слишком тесны. Да, ей совершенно-определенно-точно все равно. Она бы более заинтересованно эмоционально встретила новость о том, что он сгинул в болотах, преследуя юркую лису, или за чем там еще они гнались во время своей охоты? Цири не знала. Доклад служанки о долгожданном возвращении Господина не был многословен. Не заставляя себя ждать, к ней в покои тут же вбежало несколько эльфок, чтобы помочь собраться и выглядеть прилично в глазах Господина. Завивая ее волосы в крупные локоны с помощью раскаленных металических щипцов, температуру которых помогали поддерживать угли в небольшой чаше, следом улаживая их в приподнятую вверх прическу, припудривая порошком неизвестного происхождения лицо, чтобы подчеркнуть белизну кожи, подкрашивая ресницы, чтобы придать выразительность глазам, они молчали. Время от времени, шепчась между собой, скорее всего советуясь в выборе оттенка румян, эльфки не произнесли ни слова, ни разу не спросили мнения Цири, что бы предпочла она сама. — Пудру берём ту, как на бал? — шепнула одна. — Господин не любит блеска. Белее. — ответила вторая и поджала губы. Разгладив не существующие складки на платье, служанка сообщила о том, что ее нужно переодеть. Как марионетку, чей костюм не подходит для спектакля. Но Цири было все равно, поэтому она послушно стояла у зеркала, позволяя служанкам делать свою работу. Ведь «Так велел Господин» — если говорят эту фразу, значит, нужно слушаться. Это ей стоило уяснить? Плевать. ‎Цири чувствовала себя куклой. Затянув корсет до той степени, что она едва могла дышать и маловероятно что-либо съесть, скорее всего в бесполезной попытке сделать грудь более выразительной в глубоком декольте. Цири хрипло-нервно хихикнула при мысли об этом, вызвав подозрительные взгляды служанок. Легче из Йен сделать домохозяйку и заставить ее печь пироги каждый день. Они одели её в изящное изумрудное платье, что столь идеально сочеталось с зеленью ее глаз и выгодно подчеркивало даже ее худощавую фигуру. Цири чувствовала себя несуразно. По ее мнению, платье было слишком роскошным для обычного завтрака. Безразлично глядя на себя в зеркало, она видела другую девушку — да, безупречно красивую, но совершенно незнакомую ей самой. Брови чуть дрогнули, будто отражение моргнуло первым. Цири осторожно коснулась шеи, словно проверяя, осталась ли кожа под слоем пудры. Ничего не чувствовалось. Как будто от неё осталась только форма. Такой её хотел видеть эльф?

***

В этот раз ее вели не ходом для слуг, а по мраморной лестнице. И Цири отчего-то подумала о том, что шелковое платье было бы слишком нелепым на фоне стертых за годы ступенек. На ватных ногах она следовала за служанкой. Поворот, прямо, еще один... Она столь рьяно пыталась отбросить мысль о возможном волнении, что и не заметила, как оказалась перед огромной резной дверью. И снова как в первый день ее пребывания здесь, эльфка тихо постучала в дверь, прежде чем войти. Сегодня, не дожидаясь ответа. Видимо, это было неважно, ведь стервятник ждал и знал, что это будет никто иной как его личная добыча. Дверь распахнулась, и Цири, вспомнив, что нужно дышать, втянула в лёгкие царапающий воздух и шагнула внутрь. Мазнула взглядом интерьер в бордово-красных тонах — обивку, портьеры, резьбу дубовых панелей, — и лишь потом встретилась с пронзительным взглядом зелёных глаз. Сколько прошло с последней встречи — две недели, три, месяц? Время здесь текло вязко, как тёплая смола, дни слились в серую полосу ещё в первую неделю после его отъезда, и в этой пустоте мысль о нём стала единственным, что нарушало тишину. Она ненавидела себя за постыдную искру где-то глубоко: наконец-то он вернулся. Эльф в красной хлопковой рубашке сидел за противоположным концом длинного дубового стола, расслабленно рассматривая её, как зверушку, что сама пришла в лапы к хищнику. Выбора у нее, впрочем, не было. Он окинул её взглядом с ног до головы, и уголок губ едва заметно дрогнул в одобрительной усмешке. "Что ж старания служанок не прошли зря", — подумала Цири. Возможно ей стоило сделать реверанс или поклониться? Оказать должное уважение, так сказать. Возможно. Но Цири не умела и ей не хотелось. Ей дико хотелось вытереть влажные холодные ладони о платье, а еще лучше развернуться и убежать отсюда куда глаза глядят. Подальше от напускной роскоши, от фальши, пропитавшей стены, на свежий утренний воздух, сбросить неудобные туфли и пробежаться босиком по влажной от росы траве сада, скрыться в лесу, где только пение птиц и шепот деревьев. Но она не двигалась. Он тоже, лишь смотрел, разглядывал ее. И в этой тишине между ними натянулась тонкая, незримая, но почти осязаемая нить. Цири чувствовала, как её медленно тянуло вниз, в тёмную воронку, где нет дна. Его глаза сегодня казались глубже обычного, темнее. Она знала, что он играет. Подобно льву с пугливой ланью, которая внезапно вообразила, что может сразиться с хищником. Он всегда играл — в эту игру, правила которой ещё не были изобретены, ведь сама игра была создана лишь пару мгновений назад. Или раньше? И всё же она не могла отвести взгляд первой — ее упрямство было последним, что у нее еще осталось. Казалось, комната стала меньше, ведь чем еще можно было обьяснить внезапную нехватку воздуха, и непонятный жар. Отчего так жарко? Ведь только раннее утро, и Цири отчетливо помнит табун мурашек, что пробежались по ее коже в коридоре от сквозняка. — Госпожа присоединится к столу? — прошелестел рядом голос служанки. Цири вздрогнула, будто очнулась. Не ответив, она медленно подошла к стулу, который услужливо пододвинули, и села, опустив руки на колени, не зная, куда ещё их деть. Их разделял длинный стол, человек на двенадцать, по шесть с каждой стороны. Это расстояние казалось единственным, что ещё создавало иллюзию безопасности. Если таковая вообще могла существовать в этом доме. На столе выстроилась идеальная композиция: тосты, варенье, мёд, фрукты, яичница, кувшин с соком. Словно натюрморт из чужой жизни, слишком красивый, слишком спокойный. От одного взгляда на еду подступила тошнота; всё казалось настолько пластиковым и ненастоящим, что горло ее сжалось и желудок отверг даже мысль о пище. Запах варенья вдруг напомнил ей июль. Малиновое было её любимым, особенно домашнее. Керис вечно приносила его в стеклянной банке, завёрнутой в полотенце, когда убегала от родителей и устраивала посиделки у неё в комнате. Она ела его ложкой прямо из банки, смеялась, что «жизнь должна быть сладкой, а не удобной», и облизывала пальцы, как будто это была великая дерзость. Тогда всё казалось возможным. Жизнь была шумной, липкой и щедрой. И Цири — не куклой в шелке, а просто девчонкой, у которой была подруга, лето и счастье размером с чайную ложку. Всё это будто случилось с кем-то другим. Она потянулась за кувшином с соком, машинально, лишь бы не бездействовать. Руки отчего-то дрожали, и холодное стекло, влажное от конденсата, почти выскользнуло из пальцев. На миг Цири показалось, что она уронит его. Графин шатнулся, тонко звякнув о край стола, и только чудом остался цел. Она замерла, сердце стучало где-то в горле. Потом медленно поставила графин на место. Эльф же, словно ничего не произошло, медленно отрезал небольшой кусок еды и с тем же ленивым спокойствием, пережёвывая, отправил его в рот. Его взгляд всё это время оставался на ней — неотрывный. Пристальный. Спокойный до безумия. Тик-так. Тик-так. Часы на стене отсчитывали удары сердца. — Признаться честно, я даже скучал за тобой, Зираэль, — прозвучал голос, бархатистый, будто слегка насмешливый. Цири поперхнулась. Спешно схватилась за стакан с водой, пытаясь справиться с внезапно сдавленным дыханием. — Правда, мне даже казалось, что я видел твоё лицо в толпе однажды, — он снова отрезал кусочек еды, не ожидая ответа. Тишина. Услужливый шорох серых юбок. Мягкие шаги. Запах масла и лаванды. — Будешь десерт? — его голос был таким же спокойным, как и в начале. Почти вежливым. Цири наконец подняла глаза. Медленно, будто это требовало от неё последних сил. Взгляд был тяжёлым, уставшим — в нём не осталось растерянности, только глухая, выжженная усталость. — Я наелась, — произнесла она тихо, словно слова царапали горло. — Спасибо. Он поднял взгляд — медленно, точно. Тишина стала тяжелее. — Хорошо, — сказал наконец ровным голосом, без интонации, словно её слова не имели значения. — У тебя руки дрожат, — добавил он почти шепотом, с едва уловимой улыбкой в голосе. — Даже отсюда видно. Она резко спрятала ладони, сжав под столом, от чего платье натянулось на коленях. — Знаешь, — Эредин откинулся на спинку кресла. — Когда ты злишься, в тебе появляется огонь. Он тебе идёт. — Пауза, почти интимная. — Но я всё равно предпочитаю тебя покорной. Цири не пошевелилась. Только посмотрела, как загнанное животное, но ещё не решившее: броситься или затаиться. Эредин ухмыльнулся, потянулся к графину, но не взял, лишь перевел на нее взгляд: — Налей мне. Он не повышал голоса, не приказывал, но в его тоне не было и намёка на просьбу. Цири не двинулась с места. Сердце сжалось, пальцы судорожно вцепились в ткань платья под столом. Мысль о том, чтобы подчиниться — просто встать, просто пройтись по залу, просто налить сок — казалась издевательски простой и одновременно невозможной. Она чувствовала, как в груди нарастает протест — глухой, вязкий, беспомощный. Хотелось сказать «нет», хотелось не слышать. Сделать вид, что не услышала. Но он ждал. Не торопил, не повторял, просто смотрел. Слишком спокойно. И слишком уверенно. И, видят боги, она могла ненавидеть его до конца времён, но сейчас проще было уступить, хотя бы на время, пока не появится шанс. Играй или проиграешь. Понимание окатило ее холодом и Цири сжала зубы. Внутри всё сжалось в комок и через силу через себя она медленно встала. Каждый шаг вдоль стола отзывался в теле, как будто она шла на эшафот. Ткань платья тихо шелестела в воздухе, что загустел, словно вязкий кисель. Она чувствовала, как он наблюдает. Подойдя к графину, она взяла его обеими руками, опасасясь уронить. Стекло оказалось влажным — от капель, от утренней сырости или, может быть, от её собственных ладоней, покрытых испариной. Он чуть скользнул в её пальцах, и сердце Цири резко сжалось. Она едва удержала его, поджав губы, заставив себя крепче вцепиться и стараясь не встретиться с ним глазами, налила сок в его бокал. — Ещё ближе, — негромко сказал он. Она застыла, едва не пролив. — Я сказал: ближе. Она сделала полшага, чувствуя, как подкашиваются колени. Он протянул руку, забрал бокал, при этом почти коснувшись её пальцев. — Спасибо, Зираэль. Она ничего не ответила. Вернулась на своё место так быстро, как позволяло мнимое приличие. Сердце стучало в ушах, грудь тяжело поднималась. Он отпил сок. Медленно, глядя прямо на неё. «Чтоб ты подавился, скотина», — Цири сцепила зубы почти до скрежета. Она не знала, сколько ещё будет длиться это представление. И когда она снова сможет остаться одна. Как будто услышав её мысли, Эредин не спеша поднялся, небрежно стряхивая невидимую пылинку с манжета. — Можешь идти, — сказал он без особой интонации, как будто отпускал служанку. Она не сразу встала. Нужно было сделать выдох. По крайней мере найти ноги. Платье потянуло за собой воздух, когда она поднялась и направилась к выходу, чувствуя спиной его взгляд. В коридоре её уже ждала та же темноволосая служанка. — Госпожа хочет вернуться в покои? — риторически спокойно спросила она, не поднимая взгляда. Цири кивнула, но движение вышло заторможенным, как будто сигнал от мозга добирался до тела с опозданием. Она чувствовала странную пустоту внутри — не как облегчение, а как будто из неё вынули что-то важное. Глаза слегка жгло от переутомления, в голове шумело. Хотелось лечь прямо здесь, свернуться клубком, закутаться в одеяло и просто исчезнуть на пару часов, или дней. Всё тело было тяжёлым, как после долгой борьбы, в которой остаться в живых уже считалось победой. В ее покоях потрескивал камин. За дверью стояла такая же тишина, как в ней самой — глухая и липкая. Комната будто застыла вместе с ней. На полу лежала выбившаяся неприметная стальная шпилька. Когда они её причёсывали, волосы вырывались, как будто сопротивлялись не меньше, чем она сама. Цири подняла её, крутанула в пальцах и положила на столик рядом. Зелёная ткань платья уже начала мяться на коленях. Корсет тянул рёбра. Казалось, если вдохнуть глубже — всё это треснет. Или она сама. Цири медленно подошла к креслу, села, глядя в огонь. Тепло ласкало кожу, но внутри по-прежнему было пусто. Она осталась одна. Или почти. Потому что с тех пор, как её сюда привели, она никогда не чувствовала одиночества — стены смотрели, портреты дышали, воздух знал её имя. В этом доме даже тишина принадлежала ему, как и всё остальное.