Ночь полна ужасов

Она сидела на краю кровати, зажав в пальцах записку, которую перечитала уже бесконечное количество раз. Бумага немного размякла от слишком долгого ожидания. Пальцы уже слегка ныли от того, как крепко она её держала. Плечи давно онемели от напряжения, но она даже не замечала. Музыки почти не было слышно. Только глухая вибрация в полу, которая временами будто исчезала вовсе. Даже не тишина — что-то немое, как давящая вата. Но за день до сегодняшнего вечера, даже за два или три, всё было по-другому. Слуги бегали, едва не сбивая друг друга в коридорах. Подолами мазали пол, не успев даже извиниться. Кто-то вечно что-то нёс: подносы с бокалами, коробки с лентами, гладильные доски, обувные ложки. Двери хлопали, скатерти стелились, и всё это сопровождалось непрекращающимся шелестом: шёлка, бумаги и голосов. Стекло тихо гремело, так и не разбиваясь, но дрожа под руками тех, кто не успевал быть осторожным. Всё шумело, как приближающийся ливень. Запахи витали в воздухе: горячий воск, пряная пыльца духов, немного горелого сахара. Все говорили быстрее, шагали резче, и даже стены как будто дышали чаще. Воздух в особняке Ястреба был полон спешки и предвкушения бала. Но только не в ее комнате. Её не просили ни примерять наряд, ни обсуждать причёску. Только Лаириэль мелькнула, и то ненадолго. — В честь Саовины, — объяснила впопыхах. И ушла, как будто пришла не к ней, а просто по пути. Но Цири была рада ее возвращению, ведь эта эльфка должна была что-то знать. Хороший знак. Разве нет? Сама Цири в тот день ела мало. Слишком нервничала. Её живот сжимался в комок, когда она думала, что может появиться там, среди них. Среди чужих взглядов, шёпота за спиной, едва прикрытого веерами, измеряющих улыбок, будто на аукционе. Среди всех этих вычурных эльфов, которые посмотрят на неё, как на служанку, ошибочно оказавшуюся в зале. Не с ненавистью, нет — хуже. С равнодушным презрением, словно она никчемное пятно на мраморе. Снисходительно, холодно, с отвращением. Она даже попыталась представить, что надела бы. Как бы стояла. Как бы смотрела в точку чуть выше голов, чтобы не встречаться ни с кем взглядом. Как бы держала руки: не перед собой — будет выглядеть испуганно. Не скрещёнными — слишком закрыто. Может, сложить на животе, будто просто расслаблена. Просто гостья. Просто часть зала. Просто никто. Перед тем, как она испуганно начнет искать взглядом другой — хищный. Обсидианово-зелёный. Нет, не ради утешения. Отнюдь. Просто, потому что он стал привычным. Эти полторы недели стали… устойчивыми. Он больше не разговаривал с ней, просто завтракал напротив, иногда ел молча, иногда — рассматривал что-то в окне, но чаще ее. А она сидела и делала вид, что не замечает. Наверное, она привыкла, как и он к ней. Как к запаху смерти в хосписе.

***

Она очень бы хотела попросить — не идти. Сказать вслух: «я не хочу, мне страшно, мне плохо». И все же продолжала молчать. После обеда в окно въехала первая карета, потом вторая. Цири не отходила от стекла почти час, следила, как слуги помогают дамам в тяжёлых плащах, как охранники переговариваются, как кто-то смеётся, распахнув дверцу. Весь день для нее растянулся подобно томительному сну. Сначала она просто ходила по комнате от стены к окну, потом обратно. Потом разложила на кровати свою простую белую ночную сорочку, а рядом — платье, отобранное ею же несколько дней назад. За окном давно стемнело, званый вечер давно начался, а Цири даже сама уложила волосы и надела платье, но вот только никто не пришёл. Её не позвали. Её и не собирались звать. Она была там не нужна. Но она ведь и не хотела. Она же почти надеялась, что её забудут. И это было… почти облегчением. Ее просто отставили как ненужную статуэтку на полку. Она бы и никогда не призналась даже самой себе, что на самом деле ждала, хотела выйти в мир, за границы комнаты. Надеялась наконец-то что-то понять, в лучшем случае цель нахождения здесь, какой-то смысл. В худшем — да хоть что-то. Мелькнула мысль, что может те завтраки значили что-то, возможно он хотел проверить как она ведет себя в обществе. Может... Может она неправильно держала вилку? Или платья на ней сидели нелепо? Почему? Она же не язвила, не смотрела слишком часто в глаза, она старалась быть прилежной. Старалась соответствовать, хорошо играть свою так и непонятную роль. Прекратила огрызаться, прекратила пятиться, когда он подходил на несколько шагов ближе, чем обычно. Прекратила пытаться перестать быть незаметной. И вот она, как запертая мышь в норке, сидит, пока эльфийская элита развлекается и пьёт вино. Записка лежала рядом, свёрнутая. Цири разглаживала её снова и снова, до стертых комочками бумаги чернил, будто пыталась вытянуть из неё больше смысла. Её принесла утром Лаириэль под стаканом сока. Оставила поднос, не объяснив ничего и ушла. Цири и не спрашивала ничего. Она перестала спрашивать. Зачем? Кажется, ей не запрещали задавать вопросы. Или запрещали — Цири уже не помнила. Это не имело значения. Вопросы виснут в воздухе, без ответа. Она почти привыкла молчать. Принимать как есть. Не пытаться ничего изменить.

«‎Сегодня. Сад. После полуночи.»‎

Красиво выведенные аккуратные слова почти стерлись под ее пальцами. Она была уверена, что записка от Авалак'ха. Буквы были до тошноты правильными, как и он. Записка казалась ответом на все ее ожидание, придавала смысл. Все не зря. Вот, вот он шанс на то, чтобы что-то поменять. Цири очень сильно хотелось в это верить. Что ж, даже к лучшему, что о ней забыли. Цири поднесла записку к пламени свечи. Задержав руку она задумалась, будто перед тем как стереть доказательство реальности происходящего, что она не придумала себе эту встречу. Пламя обняло бумагу. Остались только память, пепел и надежда, что он придёт.

***

Пролет, еще один. Гладкое дерево поручней приятно скользило под пальцами, пока Цири спускалась вниз. Шум бала становился все громче, а она — все тише, если можно стать еще незаметнее. Главное, не перепутать дверь, выбрать ту, которая ведет в сад, а не в общие коридоры. Кажется, не так сложно, ведь она старалась запомнить все детали прогулок. От скуки и ничегонеделания они для нее ставали целым происшествием, так же как и завтраки. Но все же, не хотелось с кем-то пересечься. К счастью, все были заняты в главных залах, и никого не было на лестнице для слуг. Так, вот. Эта дверь. Да, она. Сбитый пол, немного грязи с улицы, кто-то непредусмотрительно не убрал в связи со спешкой. Цири толкнула дубовую створку и холодный воздух ударил в лицо. Надо было все-таки взять накидку, ночью здесь становится холодно. Сад после полуночи... Но где именно? Куда идти? Как она должна была понять? Не бродить же ей здесь, пока не столкнётся с кем-то из гостей или слуг. Но куда? Куда ей идти? Может к фонтану? Или лабиринту? Паника подступила резко. Как испуганная лань, Цири оглядывала внутренний двор, пытаясь за что-то зацепиться взглядом. Или не идти никуда. Но тот, кто назначил встречу, должен был знать, откуда она выйдет. Взгляд упал на альтанку, окружённую розами. Внутренний фонарь чем-то выделялся среди всех остальных. Цири присмотрелась внимательнее — так и есть, свет там горел приглушенно. Хорошо. Она подождёт там. В сумраке альтанки было почти уютно. Цири присела на одну из подушек, завернувшись в теплый плед, оставленный слугами для гостей, которые захотят остыть после танцев. Смех донёсся первым — лёгкий и звонкий. Цири вздрогнула, инстинктивно пытаясь исчезнуть, слиться с темнотой. В полумраке сада, возле ярких окон особняка, виднелись силуэты: две эльфийки — одна держала плащ, другая поправляла локон. Они говорили, прикрывая рты ладонями, и казались почти счастливыми. Одна достала блеснувший серебром портсигар и изящно закурила длинную сигарету. Им было не до неё. Они и подумать не могли, что здесь может быть кто-то чужой. Они-то чувствовали себя в безопасности. В груди стало тесно, Цири старалась не дышать. Не шевелиться. Её руки судорожно сжались в пледе, как будто ткань могла бы спрятать дрожь. К счастью, они задержались ненадолго. Через несколько минут эльфийки вернулись обратно — духота танцев, вино и мужчины манили их сильнее. И вдруг через огромные окна зала, залитые тёплым светом, Цири увидела его. Она даже приподнялась на цыпочках, чтобы лучше рассмотреть. Статный, высокий, в красном сюртуке — Эредин стоял у дальнего стола, что-то говоря даме в изумрудном. Она рассмеялась — тихо, легко — и он наклонился ближе, как будто хотел расслышать её лучше, мазнув щекой ее идеальный локон, выбившийся из высокой прически. Ничего особенного. Ничего неправильного. Все на своем месте. Но внутри у Цири что-то сжалось. Горло перехватило так резко, что она едва вдохнула. Колени чуть подогнулись, и она инстинктивно прислонилась к колонне, чтобы не пошатнуться. Холод прошёл по позвоночнику. Каково это — быть одной из них? Каково это — принадлежать к его миру? Быть той, с кем он говорит просто так, без тени презрения или холода? Быть эльфкой. Просто своей. Не ничтожной d'hoine, которая не смотря на непонятную ценность, все равно остается чужой для всех вокруг. Он бы смотрел на неё иначе? Уважал бы? Замечал бы? Может тогда там была бы не эта дама в изумрудном, а она сама рядом с ним. Его рука, лежащая на её талии легко, как будто так и должно быть. Его ладонь, тёплая сквозь тонкую ткань платья.  Они бы так же смеялись, говорили, он бы пригласил её на танец, он бы не смотрел на неё с плохо скрываемым отвращением, он бы видел в ней… женщину. Цири опустила взгляд. Глупость. Ей всё равно. Она ведь радовалась, что никому не было до нее дела. Верно? Дверь сбоку хлопнула — негромко, но резко. Она обернулась. Чей-то силуэт отделился от света, оторвался от дверного проёма и не спеша двинулся в сторону альтанки. — Ты пришла, — сказал Авалакх спокойно, остановившись перед ней. — Хорошо. Этого хватило, чтобы что-то внутри неё беззвучно треснуло. — Скажи… куда идти, — сломанно проговорила она. — Просто… куда. Он поднял бровь, но молчал. — Я никому о вас не скажу. Правду говорю. Я не… не хочу быть здесь. Я не понимаю, зачем я вам. Голос дрогнул. — Я устала. Я больше не могу, — голос срывался, потому что дыхание заходилось в груди короткими толчками. Пальцы вцепились в край пледа так сильно, что он смялся, а под ложечкой тянуло противно, её чуть не мутило от страха. — Я… просто скажи, куда идти. Хоть куда. Я боюсь заблудиться. Эта территория… огромная. Я бы уже ушла. Просто… скажи где здесь шоссе, я сяду на первую попутку и никогда никому не расскажу об этом месте. Она сжимала пальцы так, что побелели костяшки, глядя с надеждой ему в глаза. — Пожалуйста, — сказала она ещё тише. — Я устала быть здесь… Я хочу уйти. Аваллакх слушал долго, так внимательно, давая ей возможность выговориться. Потом поднял взгляд вверх. — Цири, — произнёс он мягко. — Посмотри. Она подняла голову — следом за ним. И увидела. Сквозь разорванные тучи медленно показались две луны. Одна — полная, холодная. Другая — тонкая, молодая, будто разрез в небе. — Это… — она выдохнула. — Это что?.. — Это не Земля, — спокойно ответил он. — И ты не в своём мире. Пауза. — Пути назад нет. Она сделала шаг назад. Воздух вокруг стал колючим, как ледяная вода. — Нет… — прошептала она. — Я не понимаю. Нет, так не может… — Тише, — взяв ее за холодную руку, сказал он, и в его голосе была странная мягкость. — В этот раз всё будет иначе. Я позабочусь о тебе. В этот раз. Она услышала именно это. Значит, до Цири здесь была другая. И про неё он тоже «позаботился»? Цири резко отступила ещё. Тело само решило раньше головы. — Не подходи, — выдохнула она. И побежала. Шаг. Второй.. Он вроде что-то говорил или пробовал остановить. Заметил ли ее кто-то из гостей? Не важно. Сад сомкнулся за её спиной. Лабиринт открылся тёмным коридором. Рёбра кололо от каждого вдоха, холодный воздух обжигал горло. Ступни скользили по мокрой траве, и ноги дрожали от усталости и паники. Плечи сводило от холода. Она не знала, куда бежит — только подальше, подальше от света, от голосов, от знаний, разорвавших её мир пополам. Она бежала, пока не стихло всё, даже собственное дыхание. Там, внутри живых стен, наконец-то было тихо. Никакой музыки, никаких разговоров, никого и ничего, кроме нее самой. Наконец-то спокойно. Она прислонилась к кустам, закрыла глаза. Ладони дрожали, хотя она пыталась прижать их к земле, чтобы успокоиться. Тело всё ещё вибрировало от бега. На секунду показалось, что она исчезла, растворилась в этом мире. Наконец-то стала его частью.