Ночь полна ужасов

Трава под спиной была жёсткой, мокрой, колола сквозь тонкую ткань платья, будто тысячи мелких игл. Тело казалось чужим, лёгкие работали через силу, сердце билось по инерции. Цири не знала, сколько времени провела среди зелёных кустарников, пытаясь стать одним целым с лабиринтом. Она не чувствовала ни холода, ни усталости — ничего. Она лежала и смотрела, как две луны медленно плывут над верхушками тисов. Их свет был мёртвенно-белым, как кости, вымытые дождём. Ни звука. Даже ветер стих. Сознание путалось, пытаясь найти логическое объяснение, но ничего не приходило в голову. Похоже, это правда. Безумная, невозможная, но единственная, что у неё осталась. Её прежняя жизнь растворилась, как туман за окном: мамины тёплые губы на лбу перед сном и этот родной запах сирени с крыжовником вокруг Йеннифэр; слегка мозолистые ладони Геральта на спине после кошмара, его тихое «я здесь, дочка», пока она дрожала в его объятиях; звонкий смех Кэрис, разгонявший любую тьму; и Мистле — вечная весна, так и не перешедшая в лето. Ее светлое будущее… стерто. Как будто его никогда не было. Все это больше не существует. Есть только она и этот сумасшедший мир. И пути назад нет. Она и не заметила, как он появился, откуда, как он ее нашел среди лабиринта. Когда она открыла глаза, он уже был здесь, рядом с ней. Неподвижный и тёмный. Как будто вырос из самого холода вокруг. Цири коротко всхлипнула, попыталась отползти, но тело отозвалось тяжёлой, ватной болью, не слушаясь. Она осталась на коленях, глядя снизу вверх на него, как подстреленная птица. Эредин не двигался. Он отчего-то выглядел удивительно теплым среди морозного лабиринта. Слегка расстегнутая бордовая рубашка, взгляд чуть размытый вином, но всё равно острый, как лезвие. Он выжидал, с ленивым интересом в глазах. — Потерялась, Ласточка? — так тихо, почти рыча спросил он. Давно. Ее больше нет. И в эту секунду она сделала самое худшее, что могла. Не Цири — её тело, предавшее её раньше разума: движение вперёд было неуклюжим, отчаянным, словно кто-то дёрнул за невидимые нити, заставив сломанную куклу подняться на колени и потянуться к единственному источнику тепла в этом мёртвом саду. Она не дошла до него — упала, уткнувшись лицом в его грудь; ладони сами легли на бордовую ткань рубашки, чувствуя под пальцами биение чужого сердца, слишком ровное на фоне её собственного хаоса. От него тянуло густым, смолистым дымом, смешанным с тёплой сладостью вина и чем-то темным, почти наркотическим, что давило на виски и делало землю под ногами мягче. Эредин не шевельнулся. Лишь воздух между ними стал гуще, тяжелее; она чувствовала, как его взгляд скользит по её макушке, по мокрым прядям, по сгорбленным плечам, словно хищник, решавший, стоит ли добыча усилий. Цири замерла и холод внутри стал почти осязаемым, сжимая рёбра, заставляя дыхание прерваться где-то на полпути. Ей нужно было хоть что-то, кроме этой мертвой пустоты; хоть что-то, лишь бы не ледяное онемение, что проникло слишком глубоко и теперь казалось вечным. Хоть что-то иначе она исчезнет. Наверное, так же думают бабочки, когда летят на пламя. Губы сами потянулись вверх, нашли его в отчаянной попытке согреться у того, кто мог сжечь её дотла. Он замер на одно бесконечное мгновение — она успела почувствовать, как напряглись мышцы под её ладонями, как дыхание его стало чуть глубже. А потом ответил: голодно и жёстко, словно давно ждал именно этого. Ладонь легла ей на затылок, пальцы впились в волосы, прижимая ближе, не давая отстраниться; вторая рука обхватила талию, поднимая с земли так легко, будто она ничего не весила, придерживая ее, подобно ястребу с острыми когтями, что наконец-то дорвался до добычи. Его зубы впились в нижнюю губу, до крови, до соленого медного привкуса. Она задохнулась, коротко вскрикнула ему в рот, но не отстранилась — наоборот, пальцы сами вцепились в его рубашку, сминая ткань. Цепляясь за него, будто утопающий за того, кто тянет под воду. Она ненавидела себя за это, за то, как тело отвечало, как тянулось ближе, как ноги подкашивались, заставляя опираться на него полностью. Эредин отстранился первым: медленно, нехотя, отпустив волосы, но сжимая её подбородок, заставляя поднять лицо. Глаза его были темнее обычного, зрачки расширены; в них не было нежности — только удовлетворённое, почти ленивое обладание. Он хмыкнул тихо, хрипло, провёл большим пальцем по её распухшей губе, размазывая каплю крови, и лишь потом отступил на шаг. Ей почему-то стало холоднее, чем до того, как он её коснулся. Похоже, теперь она заражена этой хворью. Теперь холод был внутри нее самой. — Идем. Она молча шла сзади, на расстоянии двух-трех шагов, ноги едва слушались, и хотя кровь на губе уже засохла, она чувствовала ее медный привкус каждый раз, когда сглатывала слюну. Он не оглядывался на нее. Знал, что она последует сама. Особняк уже давно стих, гости разъехались по домам. В коридорах никого не было, кроме звука их шагов и слабого света канделябров. Цири несколько раз бездумно зацепилась взглядом за свою тень на стене, такую маленькую, сгорбленную от бесконечной усталости, будто принадлежавшую кому-то другому. Иногда тень на миг отставала, будто желая остаться на холодном камне навсегда. Когда они дошли до ее покоев, Эредин открыл дверь, пропустив ее вперед. Она вошла, остановившись посреди комнаты, обернулась и взглянула на него в немом ожидании. Эльф стоял в проёме, подсвеченный тусклым светом канделябров из коридора. Посмотрел на неё, ровно, без тени эмоций. — Спи, — произнёс тихо, почти беззвучно. И закрыл дверь, оставив ее одну. Абсолютная давящая тишина. Цири простояла в ней несколько минут прежде, чем замедленно подойти к кровати, и упасть лицом в подушку. У нее не было сил на то, чтобы умыться, ни чтобы снять платье. Да и ей было плевать. Она еще долго не могла уснуть, только лежала с открытыми глазами, глядя в темноту. Все пыталась вспомнить, когда именно всё кончилось. Не сегодня, нет, и не в лабиринте. Может, тогда, когда впервые не отшатнулась от его взгляда за завтраком. Или когда перестала считать дни. Или когда перестала плакать по ночам. Она не знала. Теперь это было уже не важно. Теперь она не знала кто она, что она и зачем. Ни в чем не было смысла. Она пыталась найти его в своем запахе, что перестал быть ее. Она пахла им — дымом, вином и кровью. Цири вдыхала его и одновременно корила себя за то, что сейчас он казался единственно реальным в ее мироздании.

***

Кажется, ей ничего не снилось, или снилось что-то легкое, что сразу улетело, оставив после себя только невесомое тепло под веками. Свет в комнате был мягкий, приглушённый, будто солнце решило сегодня не спешить и просто тихо заглянуло сквозь шторы. Цири лежала ещё несколько минут, не открывая глаз. Тишина в комнате стояла уютная, почти осязаемая, как старое одеяло, в которое так и хочется зарыться и остаться в нем навсегда. Она дышала медленно, осторожно, словно боялась спугнуть это ощущение. Воздух слабо пах чистым бельем и едва уловимым дымком от вчерашнего камина, теплым и смолистым, с легкой сладостью дров. Почти так же пахло в курортном домике в горах Скеллиге, куда они ездили всей семьей зимой. Ей так захотелось остаться там — в запахе того же дыма, в уютном треске поленьев, в тихом смехе за стеной, когда взрослые думали, что она уже спит. И в этой мягкости вдруг стало так легко, что на миг она снова почувствовала себя маленькой девочкой: в огромной кровати, с ногами, которые не достают до пола, и уверенностью, что завтра будет снег, санки и горячий шоколад. Только вот в воспоминаниях было теплее. И реальнее. Цири медленно села на кровати, сонно потянулась. Волосы мягко, почти ласково упали на плечи, прикрывая шею приятной волной. И в первые секунды ей даже показалось, что что-то неприятное все-таки снилось, но кошмар уже растворился, оставляя в прошлом только неясные обрывки. Она не стала в них всматриваться. Лениво опустила ноги на прохладный, гладкий пол, и встала. Тело слушалось, и это было почти странно. Голова была ясной. Даже удивительно ясной — после тех дней, когда всё внутри было плотно забито туманом. Прошла в маленькую смежную уборную босиком: три шага по прохладному камню, один по мягкому коврику у порога. Здесь пахло мылом с легкой нотой розы и теплым деревом шкафчиков. Она повернула кран и вода звонко ударила в медную миску. Цири наклонилась. Холодная вода освежающе обожгла кожу, капли побежали по шее, скользнули под ворот платья, оставляя ледяные дорожки, которые тут же согревались кожей. Она провела мокрыми пальцами по лицу, по скулам, по шее… И только, когда дотронулась до нижней губы, почувствовала лёгкий зуд. Сухость. Тупую боль. Цири моргнула, провела пальцем снова — осторожнее. Палец задел тонкую, уже подсохшую, едва заметную ранку. И всё обрушилось. Не воспоминания — они пришли двумя мгновениями позже. А стыд. Глухой, обжигающий, как удар по слегка затянувшейся коркой ране. Образы вспыхнули: рывок вперёд, чужие пальцы в волосах, вкус крови, хриплый звук, который она сама издала… И то, как она цеплялась за него. Как будто это была не она. Цири резко выпрямилась, словно хотела оттолкнуть эти воспоминания телом. — Нет… — шепнула она, чувствуя, как мгновенно загорелись щёки. Стыд раскрылся в груди ледяным цветком, жаля каждую мысль. За то, что сделала. За то, как именно она это сделала. Она схватилась за край умывальника. Дыхание сбилось, стало коротким, слишком частым. — О, вы проснулись. Не хотела будить, — Лаириэль появилась в дверях так тихо, что Цири вздрогнула. Цири резко развернулась. Знает ли она? Видит ли след на губе? Осуждает ли? Цири сама уже не была уверена, видно ли что-нибудь. Но служанка смотрела ровно, спокойно — как всегда. И это странным образом подействовало успокаивающе. — Подать поздний завтрак? — …Подать? — Господин уже позавтракал один, — лёгкая, почти незаметная улыбка. Так даже лучше. Лучше бы он вообще забыл о ней. Ей вдруг стало здесь тесно. Она хотела уйти, но не знала — можно ли. Каждый раз запрещали и выбор был только один: завтрак с Эредином или одной в покоях. Лаириэль спокойно посмотрела на неё и сказала: — Если хотите, я открою вам оранжерею. Цири замерла. Раз предложила — значит можно. Значит, за ночь что-то сдвинулось в привычном укладе. Она не знала, что именно, но почувствовала это сразу — легкое, едва уловимое послабление невидимой удавки на шее. — Оранжерею? — переспросила она, будто проверяла, не ослышалась ли. — Там красиво, — Лаириэль улыбнулась. — Тогда… в оранжерее, — Цири слабо улыбнулась в ответ. Ей нужно было куда-то деться от самой себя.

***

Оранжерея была большой и высокой, слегка прохладной, с едва уловимым ароматом роз и свежей земли будто после дождя. Здесь было светло, но как-то серо, из-за толстого стеклянного потолка, сквозь который свет падал приглушенно, будто солнце светило сквозь толстый слой облаков. По полу стелились толстые лианы с мелкими белыми цветами, пахнущими чем-то похожим на теплое молоко. Между плитами пола узкой серебристой лентой тек тихий, прозрачный ручеёк, что огибал корни растений. Когда Цири шагнула вперёд, вода слегка дрогнула, и тонкая рябь побежала вдоль каменных плит. Вдоль стеклянных стен росли высокие кусты роз: стебли их были почти чёрные, а цветы тяжёлые, цвета выдержанного вина. Между ними старые яблони, несколько апельсиновых и мандариновых деревьев в кадках со спелыми, но еще твердыми плодами, что пахли тонкой горечью, а также молодые мелкие персики, что еще не успели дозреть. По стеклу свисали тяжёлые грозди тёмного, почти чёрного винограда. Цири была уверена, что ягоды на вкус едва сладкие, кислые. Над всем этим возвышались две старые магнолии, их крупные белые цветы уже начали слегка буреть по краям, но всё ещё держались, словно не хотели опадать. В центре на нее уже ждал маленький чугунный столик и два кресла, обтянутые слегка выцветшим зелёным бархатом. На столе стоял чайник, от которого поднималась тонкая струйка пара с запахом бергамота и мяты. Рядом — несколько ломтиков ещё тёплого хлеба, масло, медленно тающее в маленькой фарфоровой маслёнке, и тарелка с фруктами. Цири села и даже не успела налить чай в фарфоровую чашку, как свет дрогнул на стекле, и из глубины оранжереи плавно выдвинулась фигура, будто всё это время стояла там, сливаясь с зеленью. Аваллак'х. — Здравствуй, Цири. Нам стоит поговорить. Она молчала, ей не о чем было говорить. Он сел рядом. Между ними повисла длинная, тягучая пауза, в которой было слышно только тихий шёпот ручейка под ногами и то, как где-то далеко капает вода с потолка на лист магнолии. Цири первой отвела взгляд. Медленно, будто вспомнив, зачем вообще пришла, она взяла ломтик тёплого хлеба, намазала его маслом и откусила — спокойно, почти равнодушно. Эльф лишь после этого начал: — Наш мир трещит, Цири. Ты чувствуешь холод? Он приходит раньше, чем должен. Уходит позже, чем мог бы. Время стало хищником: оно пожирает нас, не давая осознать, как быстро мы таем. Пауза. Холод был ей знаком, но был ли он тем же, о котором говорил эльф? — Когда-то всё было иным. Он не смотрел на нее, она же впитывала каждый его жест. — Мы не знали болезней, — тихо сказал он. — Смерть касалась только тех, кто перешёл грань столетий. Мир был… устойчивым. Он говорил спокойно, почти отстранённо, а Цири слушала и не понимала, какое отношение всё это имеет к ней. — А потом одна женщина умерла, — голос его на миг дрогнул, как восковая свеча. — Не должна была. Ни по возрасту, ни по силе. Цири почувствовала, как что-то холодное скользнуло ей под рёбра. — Кем она была? Аваллак'х опустил веки, тихо продолжив: — Матерью сильнейшего из нас. Той, что родила его и вырастила. Он и стал. И собственноручно вырыл ее могилу. Цири замерла. И только теперь, когда он говорил уже почти равнодушно, она заметила, что пальцы Аваллак'ха дрожали. Едва. Стекляные двери с лёгким звоном ударились о раму. Цири вздрогнула — в оранжерею вошёл Эредин, впустив с собой холод снаружи. — Мне сообщили, что ты здесь, Лис, — его голос был сухим, почти ленивым. — Хорошо. Почти вовремя. Аваллак'х медленно поднялся. Коротко кивнул ей, как тот, кого застали врасплох: — Позже договорим. Эредин даже не посмотрел на него. Он взглянул прямо на Цири — буднично и равнодушно, он так же смотрел на слуг, которых отправлял за вином. — Если тебе скучно, — он проговорил это слово, будто оно казалось ему забавным, — можешь пойти в библиотеку. Тебе стоит занять голову чем-то полезным, Zireael. Цири не поднимала глаз, не могла поднять. Она смотрела только на свои побелевшие пальцы, вцепившиеся в тонкий фарфор чашки так сильно, что казалось та вот-вот треснет и разлетится осколками по зелёному бархату кресла. Повисла вязкая тишина, в которой, казалось, даже было слышно, как громко стучит ее собственное сердце. Эредин не сказал больше ни слова и, не дожидаясь ответа, развернулся и направился к выходу. Его плащ — тяжелый, темно-бордовый, слегка влажный от дождя — зашуршал низко и глухо, будто кто-то провел мокрой тканью по земле. Аваллак'х, не оглядываясь, молча последовал за ним. Двери закрылись почти беззвучно. Она не шевельнулась. Несколько секунд она просто сидела, с остывшим чаем в руках и с запахом роз, который теперь казался слишком горьким, глядя перед собой, будто не сразу поняла, что в оранжерее снова стало пусто. Потом тело сдалось. Она медленно отставила фарфор и опустила голову, уткнувшись лбом в сложенные ладони. Тихо, как откинутая тряпичная кукла. Плечи поникли, спина согнулась. Время растянулось, и уже нельзя сказать точно, как долго она так просидела. Со стороны могло пройти не больше десяти минут, изнутри — несколько часов. Где-то глубоко, под рёбрами, что-то тянуло и ныло, глухо и монотонно. Она и не пыталась распутать этот клубок. Наоборот смотала мысли ещё туже, затолкала их глубже, под рёбра. Она не позволяла себе думать. Ни о нём. Ни о том, что прозвучало. Ни о том, что осталось между строк. Наконец Цири медленно выпрямилась. Посмотрела на стол, на маленький серебряный колокольчик — почти незаметный, словно часть декора. Потом потянулась к нему и позвонила. Звук вышел тихий и чистый, почти детский. Через какое-то время за спиной послышались шаги. Цири не обернулась. — Отведи меня в библиотеку, — сказала она глухо.

***

Цири брала книги одну за другой, без разбора. Они были разные: толстые фолианты в потемневшей коже, тонкие тома в пергаменте, свитки в деревянных футлярах, даже несколько металлических шкатулок, из которых торчали края пожелтевших страниц. Большинство из них были написаны на древнеэльфийском — языке текучем, с буквами, которые тянулись и переплетались витееватым узором. На общей речи попадались лишь единичные тома, она читала их внимательнее, но и они терялись среди остальных, более толстых и тяжёлых, чужих. Через какое-то время различия начали стираться, всё сливалось в одну глухую массу, а ее мысли срывались раньше, чем успевали за что-то зацепиться. Она чувствовала себя так, будто её впустили в сокровищницу и, спрятав на виду драгоценности, разрешили играть лишь со стеклом. Само это место было больше, чем нужно одному человеку. Больше, чем нужно целому роду. Библиотека была огромной — целым залом, который, казалось, тянулся дальше, чем позволяли стены особняка. Высокий потолок терялся в полумраке, поддерживаемый толстыми колоннами из тёмного дерева, по которым вились резные листья и виноградные лозы. Свет падал сверху через узкие витражные окна под самым потолком — приглушённый, серо-зелёный, будто здесь всегда был поздний вечер. В центре зала стоял длинный стол из чёрного дерева, на нём несколько канделябров с оплывшими свечами и разбросанные листы пергамента. По бокам глубокие кресла с высокими спинками, обтянутые бархатом, в которых можно было утонуть с головой. Лестницы-стремянки на колёсиках стояли у стеллажей, готовые подъехать к любой полке. А в дальнем конце зала, за аркой, виднелись ещё ряды — бесконечные, уходящие в полумрак, заставленные книгами так плотно, что между корешками не оставалось ни щели. Цири блуждала, садилась прямо на пол между стеллажами, раскрывала книги наугад и просто рассматривала, впитывала. Иллюстрации, схемы, гравюры, цвета, символы. И в разных книгах, в разных обликах она видела его: его всадников в белом тумане, тени с пустыми глазами, воина в короне, похожей на лёд. Она не понимала большинства слов, но снова и снова натыкалась на одно и то же — гибель. В конце концов Цири остановилась, выбрала одну книгу. Она была небольшой и мягкой, с потёртой обложкой, не самая древняя и не самая важная. Скорее наугад. Кажется, это были человеческие сказки, некоторые из них даже были ей знакомы. Книжка пахла сухостью и чем-то горьким, похожим на полынь. Старые страницы были шершавыми, тёплыми, прикасаться к ним было странно успокаивающе. Пальцы скользили по краям, задерживались на картинках, будто боялись отпустить. Это было движение живого существа, которое долго сидело в клетке и вдруг оказалось среди еды — без ограничений. Она читала жадно. Нервно. Будто стояла в воде и всё равно не могла напиться. И именно поэтому она вздрогнула, когда услышала тихие, ровные шаги. Она подняла голову. И притихла, будто мышь, что увидела ленивого кота. Эредин неспеша вошел в библиотеку, сразу направившись к дальнему столу, где лежали раскрытые фолианты. Его присутствие никак не нарушало тишину, оно просто заполняло пространство. Давило. Цири попыталась стать еще меньше, сжав плечи. Он пролистал одну из книг, другую. Остановился, бегло взглянув на страницы. — Здесь хранят больше, чем принято показывать, — сказал он спокойно, не оборачиваясь. — Иногда приходится напоминать. Только потом посмотрел на неё. — Ты читаешь. Цири сжала пальцы на краю кресла. — Я… смотрю, — ответила она тихо. — Я мало что понимаю. — Это не обязательно, — сказал он. — Достаточно видеть. Он подошёл ближе — ровно настолько, чтобы она это почувствовала кожей, не касаясь. Его внимание скользнуло по книге, лежавшей на столе рядом с ней. Воздух вокруг стал тяжелее, гуще, будто кто-то невидимый натянул между ними тонкую, но прочную нить. С ним пришел проклятый запах: дым, смола и под этим — что-то тёплое, слегка сладкое, почти наркотическое, от чего внутри всё неприятно, болезненно сжалось. Цири вспомнила этот запах слишком ясно. Вспомнила раньше, чем успела запретить себе. Она старалась не дышать, ведь каждый вдох напоминал его. Руки в волосах, губы на её губах, вкус крови и соли... — Dh'oine, — эльф сделал паузу, скривив губы в едва заметной усмешке, — вы так любите думать, что знания в словах. Слова нужны тем, кто не помнит. Он замолчал. Цири не подняла глаз, но пальцы её сжались сильнее. Она проглотила его презрение к своей расе, как глотают осколок стекла, и ничего не ответила. — Тебя проводят, — сказал он, уже отворачиваясь, будто решение не имело к ней прямого отношения. И в этот момент из тени у стеллажей почти бесшумно выступила служанка — та же, что сопровождала её раньше. Похоже, она всё это время стояла здесь, невидимая, как часть библиотеки. Цири опустила взгляд на книгу: — Можно… — она запнулась. — Можно взять её с собой? Эредин остановился. Он не ответил сразу. Взял книгу со стола сам и спокойно, без спешки протянул ей, случайно задев ее ледяную руку теплыми пальцами. Внутри нее что-то рухнуло. Еще одна ее маленькая смерть, которую он, кажется, и не заметил. — Возьми. Он отпустил книгу первым. Разговор окончен. Служанка сделала шаг вперёд, а Цири прижала книжку к груди, почти инстинктивно, подумав, что именно вот так птицы и собирают соломинки. Чтобы было чем согреть холод клетки.

***

Где-то через час или два, когда она уже собиралась ложиться спать, двери резко распахнулись. Лаириэль — бледная и испуганная — почти швырнула ей серую шерстяную накидку: — Госпожа. Сейчас. Бегите. — Что? — Цири растерялась. — Зачем? Куда? Лаириэль вцепилась ей в плечи так сильно, что пальцы впились в кожу. — Не спрашивайте. Другого шанса не будет. Направо от внутреннего сада. — Я не понимаю… Кто? — Нет времени! — голос дрогнул. — Бегите. Потом поймёте. И она буквально вытолкала её в одной ночнушке с накидкой в руках за порог. Цири не понимала, почему слушается. Она не хотела бежать. Но босые ноги несли сами, как во сне, по тёмным, пустым коридорам. Та же лестница для слуг, та же дверь во внутренний сад. Она нашла дорогу почти автоматически, как будто уже делала это раньше. Дверь конюшни была распахнута. Конь ждал ее — серый, уже осёдланный. Она замерла, слегка попятившись — рядом стоял конюх. Но он не поднял на нее глаз, проговорив будто не ей: — Скачи на восток, пока не увидишь одинокий сарай. Коня потом отпусти, он найдёт путь. Цири вскочила в седло, пятки вдавили в бока коня — и ночь разверзлась перед ней. Она ехала долго. Слишком долго, чтобы считать время. Постепенно начали проступать детали, которых она раньше не замечала: поля, чёрные от инея, мёртвые гряды, сухие стебли, земля, потрескавшаяся от холода, пришедшего раньше срока. Мир вокруг казался заброшенным черновиком, который перестали дописывать. Цири опускала голову и зарывалась лицом в гриву, так было легче греться и не думать. Сарай возник из тумана внезапно. Один-единственный посреди поля, как забытая точка на карте. Цири спешилась и открыла деревянные ворота. Внутри было относительно тепло, пахло сухим деревом и сеном. Там было пусто и в то же время не совсем: на столе лежал тёплый плащ, кувшин воды, мешочек с едой. И короткая записка:

«Жди. Я найду тебя.»