Ночь полна ужасов

Голод пришёл позже холода. Она нарочно ела мало — вдруг запасы кончатся раньше, чем за ней придут. Или не придёт вообще никто. Цири отгоняла эти мысли, как ветер гнал сухое листья по пустому полю, но они возвращались, упрямые и неотвратимые. В ту ночь, когда она бежала, она даже не заметила, что босиком. Сначала пыталась согреть ступни краем накидки, сама закутавшись в плащ, оставленный неизвестным спасителем на столе. Но это почти не помогало, особенно когда приходилось двигаться. Тело деревенело, а ходить было больно — мороз кусал кожу ледяными зубами. Тогда она разорвала подол накидки на длинные полосы и обмотала ими ноги, слой за слоем, словно рану. Боль притупилась. Теперь ступни почти не чувствовали земли. Теперь ей было почти удобно. Она была здесь уже дня три — вроде столько она насчитала рассветов, если они вообще были. Чем ближе к зиме, тем серее, мутнее ставали дни, почти размывая границу между ночью и днём. Из маленького окошка под деревянной крышей сарая виднелось поле. Она аккуратно взбиралась туда по мягкой куче сена, и рассматривала бескрайние просторы, раскинувшиеся вокруг. За полем, за тонкой полосой леса, видимо, лежало поселение — она догадалась по черепичным крышам, едва проступавшим сквозь мрак, и по тонким струйкам дыма из труб. Иногда на поле приходили люди, такие же, как и она сама. Мужчина, женщина и двое старших детей. Родители были худыми, в старом буром тряпье, чуть сгорбленными от ежедневного тяжёлого труда. Она бы их и не заметила, если бы не внимательность: они работали молча. Мужчина тянул плуг, запряжённый тощей клячей; женщина с детьми выдирали из мёрзлой земли последние колоски голыми руками. На коротких перерывах садились отдохнуть, реже обнимались, чаще просто гладили друг друга по рукам, тихо переговаривались. Дети бегали и смеялись. Лохматая белая собака носилась между ними, словно единственное живое облачко на свинцовом небе, единственное, что ещё умело радоваться без причины. Цири наблюдала за ними часами. Видела, как мужчина иногда падал на колени от усталости, но вставал сам. Как женщина делила скудный кусок хлеба между детьми. Как старший мальчик украдкой прятал зёрна в карман на чёрный день. Иногда они заходили в сарай за инструментами или просто передохнуть. Цири каждый раз замирала в дальнем углу, прячась за кучей сена и затаив дыхание. Сердце колотилось так, что казалось его можно услышать. Она не знала: догадываются ли они о ней? Видели ли следы? Выдадут ли, если найдут? Но они не находили. По крайней мере, не подавали виду и уходили молча, оставляя за собой лишь запах пота и земли. Через несколько дней еда кончилась. Вода ещё была, но дождевая, что собиралась через дырявую крышу и стекала по жёлобу в старую деревянную бочку у стены. Она пила её осторожно, процеживая через ткань плаща. Холодная, с привкусом ржавчины и пыли. А потом внезапно начались обыски. Сначала Цири услышала топот копыт вдалеке, потом голоса — резкие, эльфийские. Крики, ругань, звуки ударов. Всадники. Цири забилась глубже в сено, спрятавшись для верности за толстой деревянной балкой, дрожа от мутной тревоги. Проклятье, она и не думала, что ее побег закончится так быстро. Честно, она ведь даже уже и не хотела бежать. Цири знала, что это бесполезно — здесь все было бесполезно. И даже ее побег привел бы ее не к настоящей свободе, только к неизвестному будущему. Но в тот момент, в покоях, инстинкт взял верх. А теперь... теперь она почти жалела, что попыталась. Дверь сарая открылась. Кто-то тихо вошёл, начав осматривать углы. Цири давно спрятала все свои скудные пожитки, но вошедший оказался слишком упорным. Она чувствовала, как шаги приближаются к её укрытию. Глаза его скользнули по куче сена — и задержались. Он увидел её. Эльф, молодой и худощавый, темноволосый, в простой красной кольчуге, чье лицо показалось Цири смутно знакомым. — Здесь пусто, — крикнул он громко, для других. — Только старое сено и лопаты. Никого. Это был он. Тот, кто был тогда в подземельях рядом с Кнутом. — Пусто, — повторил он уже тише. Потом вышел, закрыв дверь. Всадники уехали, но Цири так и осталась сидеть в своём укрытии, не шевелясь, опасаясь, что кто-то вернется. И он правда вернулся, только вечером. Вошёл, тихо закрыв дверь за собой, постоял секунду в тишине, потом сказал негромко: — Выходи. Я один. Цири замерла. Вылезти? А вдруг это ловушка? Вдруг он сейчас позовет остальных, и всё кончится прямо здесь, в этом холодном сарае? Он же эльф, один из них. Может, просто играет, чтобы выманить её, как зверька из норы. Или хуже — чтобы потом рассказать Эредину, как она дрожала и пряталась. Страх сковал её сильнее холода, заставляя вжиматься глубже в сено. А если не выйти — что тогда? Он может сам подойти, найти. Она ненавидела эту неуверенность, эту зависимость от чужой милости. Но сидеть вечно в темноте тоже не могла. Медленно, сомневаясь, стоит ли вообще доверять хоть кому-то, Цири всё же выбралась из-за стога сена. Ноги затекли от ожидания, обмотанные лоскутьями ступни онемели, и она оперлась о стену, чтобы не упасть. — Ты... — хрипло прошептала она из-за долгого молчания и холодной зябкости в сарае. — Это ты был рядом с ним тогда, когда он пытался меня... — Цири запнулась. — Почему не выдал? Он кивнул, положил на стол новое одеяло и кусок вяленого мяса. — Меня зовут Эйнар. Я бы не тронул тебя, не смог бы. Кнут... он любит это дерьмо. А я просто стоял и ненавидел себя за это. Сегодня я обыскивал дома в поселении вместе с остальными. Но как увидел тебя — не смог выдать. Он отступил на шаг, обвел взглядом сарай. — Ты прячешься от крестьян? — спросил Эйнар тихо. — Их опрашивали, всех до единого. Они ничего не знают. Да и если б знали — не выдали бы. Им самим бы выжить. Цири молчала, впиваясь взглядом в его лицо. Слабая благодарность смешанная с надеждой всё же пробивалась сквозь страх, слегка тёплая, но такая неуместная, почти болезненная. Он ведь рисковал дважды ради нее: во время обыска и сейчас, принося еду. И в отличии от других его усталые глаза смотрели не с презрением, а с чем-то похожим на вину. Она ненавидела себя за эту надежду. Ненавидела за то, что она вообще ещё способна появиться. Эйнар приходил ещё дважды за неделю, молча приносил еду, молча уходил. Только раз обронил, что Всадники зря роют закоулки, будто ища иголку в стоге сена. Во второй раз он задержался. Сел на расстоянии, на край стога сена, не приближаясь слишком близко, всего в паре шагов, но этого хватало, чтобы Цири почувствовала тепло его тела в холодном воздухе сарая. Запах от него шёл тонкий, живой: смесь кожи, металла кольчуги, лёгкого пота после долгого дня и чего-то древесного, хвойного, будто он только что прошёл через лес под инеем. Этот запах был чужим, но не отталкивающим — в отличие от другого, тяжёлого и давящего, который всегда нёс с собой холод, металл крови и угрозу, от которой внутри всё сжималось в комок. Глаза его были цвета тёмного озера под пасмурным небом, глубокие, с синяками бессонницы под ними, и в них отражался слабый лунный свет, проникавший сквозь щели в крыше. Цири невольно задержала взгляд на его руках: длинные пальцы, слегка мозолистые от меча, но сейчас они просто лежали спокойно на коленях. Она подумала, как странно — этот эльф, один из них, сидит здесь, в её укрытии, не угрожает, не унижает. Просто сидит. Его присутствие делало ее менее одинокой, и Цири почувствовала, как её собственное дыхание выравнивается в такт с его, тихо и осторожно. — Мой отец был кузнецом, — начал он тихо. Его голос был не громким, но искренним, без той ледяной насмешки, к которой она привыкла. — Его забрали в набег, когда я был малым. А мать служила во дворце, убирала после пиров. Кнут... он забил её за то, что она взяла остатки со стола для меня. Я присягнул Королю, потому что иначе смерть или темница. Но стоять там, в подземелье, и смотреть, как он насилует тебя и не иметь возможности что-то сделать... это стало последней каплей. Я больше не могу притворяться, что могу так дальше. Цири молчала. Потом, впервые за долгое время, она сделала несколько шагов вперёд и дрожащими пальцами медленно протянула ему половину своего куска сыра. Он взял, но не съел сразу. Долго разглядывал его в ладонях, будто маленький кусок сыра был чем-то редким, драгоценным. — Спасибо, — выдохнул он. — Со мной давно никто не делился. Потянувшись вдруг к сапогу, он вынул тонкий маленький нож, эльфийский — лезвие блеснуло в полумраке, холодное и острое. Цири напряглась, инстинктивно отшатнувшись, но он просто протянул его рукоятью вперёд, медленно, чтобы не напугать. Это было странно интимно: передача оружия как доверие, как мостик в этой пропасти между их расами, и на миг она задержала руку, не желая прерывать этот момент. — На всякий случай, — сказал он тихо, не отводя глаз. Цири взяла нож, подержала в руках, потом спрятала за тканью самодельного башмака, чувствуя, как рукоять прижимается к коже ноги, напоминая о нём. — Почему ты помогаешь мне? — прошептала она, все еще не отходя. Эйнар устало пожал плечами, почти безнадёжно. — Может, чтобы доказать себе, что я не они. Или просто... устал бояться. Среди рядовых многие шепчутся о Белом Хладе, о том, что Король ведёт нас к гибели. Но никто ничего не делает. Она кивнула. — Мне кажется, гибель здесь — это единственный выход. — Может, когда-нибудь ты найдёшь другой путь, — улыбнулся он ей, но как-то криво и устало. — Я вернусь завтра, — наконец добавил он тихо, прежде чем уйти. — Если... если решишь, могу помочь. Не все слепо следуют Королю. Она снова кивнула. Не потому что верила, скорее потому что деваться было некуда. Тот, кто отправил ее сюда так и не появлялся. Отряд Эйнара скоро переведут в другую зону поисков, и даже если он оставит ей еду — насколько ее хватит? Она знала, что скорее всего это иллюзия, что любое тепло от эльфа — лишь ловушка, но всё равно тянулась к нему, как к последнему огоньку в темноте. Завтра Эйнар не вернулся.

***

А следом пришла ночь, от которой Цири ждала худшего. Холодный ветер ворвался в сарай вместе с ним — резкий, с запахом инея, металла и крови. Дверь плача скрипнула, и в проёме возник Эредин, высокий и неподвижный, как тень от древнего дерева. Плащ его был припорошен снегом, что тая на бордовой ткани напоминал густую кровь. За его спиной не было ничего — только густая, глухая тьма и тишина, такая плотная, что казалось, её можно потрогать пальцами. Цири уже почти забыла, как это: быть рядом с ним. Когда мир внезапно сужается до размеров его взгляда и когда страх течет по венам, отдавая давящей пульсацией в висках. — Тили-тили-бом, закрой глаза скорее, — голос низкий, знакомый до боли в костях, разорвал плотную тишину. — Кто-то ходит за окном и стучится в двери. Войдя, он закрыл дверь за собой, которая с тяжелым громким звуком ударилась о ставни. — Тили-тили-бом, кричит ночная птица. Он уже пробрался в дом к тем, кому не спится. Эльф двигался медленно, не торопясь, словно у него было всё время мира. — Он идёт... Он уже близко... Глухой удар бочки с водой, он пихнул ее ногой, не заботясь о сухости сена. — Тили-тили-бом, ты слышишь, кто-то рядом? Притаился за углом и пронзает взглядом. Сел на перевернутую бочку сверху, лениво и уверенно, как хозяин в своём доме. — Тили-тили-бом, все скроет ночь немая. За тобой крадётся он — и вот-вот поймает! — он произнёс это почти нежно, как колыбельную, от которой дети просыпаются в крике. — Нашёл, — закончил он спокойно, будто просто констатировал факт. — Красиво, скажи. Эту песенку мне пела человеческая нянька перед сном. Поначалу она была милой. Но потом стала слишком настырной, забыв свое место, так что я воткнул ей ножницы в глаз. Она скончалась от потери крови. Потом была другая, она уже не знала песен, — кто не знал его мог бы даже подумать, что в голосе Эредина сквозило сожаление. Цири не ответила, продолжая сидеть в укрытии. Сердце ее колотилось глухо, потерянно, как далёкий барабан. Он улыбнулся — холодно, едва заметно. — Кто-то рассчитывал, что я застряну в Tedd Deireádh подольше. Кто-то, кто знал о рейдах, думал, что у него будет время забрать тебя себе. Цири почувствовала, как внутри всё сжалось. Аваллак'х? — Но твоя кровь, Ласточка... она зовёт меня сильнее любого оберега. Он протянул руку — ладонью вверх, не приказывая, просто ожидая, как всегда. Он уже знал о ней всё, сопротивляться не имело смысла. И, выйдя из укрытия, она медленно подошла к нему, надеясь, что затёкшие мышцы не предадут и она не рухнет на пол. — Я соскучилась, — дрожащим голосом произнесла она, садясь к нему на колени и обхватывая за шею. Это было неправдой и правдой одновременно. Она ненавидела его — и в то же время это ощущение его близости, его силы, было единственным, что хоть как-то заполняло растущую с каждым днем пустоту внутри. Как яд, без которого уже не обойтись. — Я тоже, — он прижал к себе истощенное тело, жадно целуя ключицы. — Тебя так долго искали, стоит отдать должное — у тебя получается всё лучше с каждым разом. Он рассмеялся и заправил её спутанные волосы за ухо, после резко дёрнул за них, заставляя запрокинуть голову, и тихо прошептал, заставляя внутренности свернуться, будто скисшее молоко: — Кто тебе помог? Она молчала, только дрожала в его руках, как ольховый лист на ветру. Он схватил ее за подбородок, пальцы впились в кожу, заставляя смотреть в глаза. — Эйнар, глупый щенок. Решил стать героем, — эльф выплюнул последнее слово. — Его заметили, когда он уходил по вечерам, проследили. — Что ты с ним сделал? — голос Цири дрогнул. — Он ни в чем не виноват... Эредин смотрел на неё сверху вниз, не меняя выражения — холодная, ленивая ухмылка всё ещё играла на губах. Он медленно провёл большим пальцем по её щеке, размазывая слезу. — Не виноват? — переспросил он тихо, почти ласково. — Он знал на что идет. И наказание примет заслужено. «Значит пока еще жив,» — с облегчением подумала Цири. — Пожалуйста... — прошептала она, голос сорвался. — Тебе его жаль? — спросил Эредин, и в голосе его скользнуло притворное удивление. — Пока он тайком пробирался к тебе по ночам, ты успела проникнуться нежностью? — Эредин сжал ее подбородок настолько сильнее, что она могла поклясться, что чувствует хруст костей. — Или, может, всё это время он трахал тебя прямо здесь, на гнилом сене? — голос его стал ниже, почти ласковым, но от этой ласковости внутри всё свернулось ледяным узлом. — Я был так добр к тебе, Ласточка. А ты отплатила тем, что раздвинула ноги для моего же пса? — Нет.. — Цири всхлипнула сквозь боль. Голос сорвался, стал хриплым, будто по горлу прошлись наждачкой. — Нет, он не трогал. Я никогда ни с кем... Последние слова повисли в холодном воздухе сарая, тонкие и хрупкие, как иней на паутине — одно дуновение, и они рассыплются. Она сама не знала, зачем добавила это «никогда». Может, чтобы напомнить ему, что он первый, кто отнял у неё всё. Может, чтобы он поверил. Может, просто чтобы ещё немного оттянуть неизбежное. — Откуда мне знать, что ты не лжешь? — сказал он тихо, почти задумчиво. — Все вы, dh'oine, годны только для одного. Он отпустил подбородок, но ладонь скользнула ниже по шее, по ключице, задержалась на миг, будто напоминая о своей власти. Тишина в сарае стала густой: только её всхлипы и вой ветра за стенами. Цири почувствовала, как горячие от бессилия слёзы текут по щекам. Она ненавидела их. Ненавидела себя за то, что плачет перед ним. За то какая слабая. Эредин откинулся чуть назад, глядя на неё с той же хищной ухмылкой. — Сними это с меня, — сказал он тихо, но в голосе была сталь. Цири замерла в непонимании. Он взял её руку и медленно, не терпящим возражений движением, переместил на ремень своих штанов. Ее глаза распахнулись шире. Цири почувствовала, как внутри всё оборвалось окончательно. Она подумала о семье на поле — о том, как они, несмотря на всё, гладили друг друга по рукам в коротких перерывах, как делили последний кусок хлеба, как дети смеялись, бегая за лохматой белой собакой, похожей на пушистое облако в сером небе. О простых, тихих моментах человечности, которых у неё самой уже не было. И об Эйнаре, что рискнул всем, пожалев ее. Пальцы дрожали, расстёгивая его ремень. Он не торопил, только смотрел сверху вниз, с ленивой, хищной ухмылкой. Когда ремень наконец расстегнулся, она потянулась к краю штанов, но он крепко перехватил её запястье, до боли. Руки потянулись было дальше, но он усмехнулся, качнул головой. — Нет, — прорычал он, глаза потемнели. — Своим ртом. Она поняла. Только тогда поняла полностью, и лицо вспыхнуло жаром стыда, горло сжалось. Всё, что она знала о близости раньше, из прошлой жизни, — это были нежные, украденные в темноте поцелуи Мистле, её тёплые губы, робкие прикосновения, от которых сердце замирало и билось чаще, наполняясь трепетом. Они были её тайной, её единственным воспоминанием о нежности. А теперь Мистле казалась далёкой, почти нереальной, выцветшей в памяти тенью, что исчезала вместе с пронзающим колени холодом грязного земляного пола, пока она в запачканной рваной ночнушке была здесь, перед ним. — Я не умею... Он не ждал, пока она соберётся с духом. Ладонь легла ей на затылок — тяжело, уверенно — и надавила вниз, заставляя опуститься ниже и ближе. Она опустилась на колени перед ним, пока его вторая рука расстегнула штаны, освобождая его полностью. Он был уже твёрдым, горячим, в контраст с холодом вокруг. Цири задохнулась от близости, от запаха — мускусного, мужского, смешанного с дымом и металлом его доспехов. Она попыталась отстраниться инстинктивно, но пальцы в волосах сжались сильнее, не давая. — Открой рот, — приказал он неумолимо тихо. И она открыла, дрожа, со слезами на глазах от унижения и страха. Он направил её сам — сначала медленно, давая привыкнуть к ощущению: горячая, бархатистая кожа на губах, чуть горьковатый вкус на языке, давление, заполняющее рот. Потом глубже — толкая бёдрами вперед, заставляя взять больше, чем она могла без усилий, чувствуя, как он упирается в горло, вызывая спазмы. Она давилась и кашляла, слёзы текли по щекам ручьями, смешиваясь со слюной. Он не останавливался: одной рукой держал волосы, собрав их в кулак и контролируя ритм; другой же гладил по щеке почти ласково, большим пальцем размазывая слёзы, но это было даже хуже — как насмешка над её беспомощностью. — Глубже, Ласточка, — прорычал он голосом хриплым от удовольствия. — Ты же платишь за его жизнь. Так делай это правильно. Он толкал жёстче, до рвотного позыва, до того, что воздуха не хватало, до боли в челюсти и горле. Она цеплялась пальцами за его бёдра, чтобы не упасть, ногти впивались в ткань, но это только давало ему больше контроля. Он рычал тихо, ускоряя движения, пока не кончил — резко, глубоко, вдавливая её голову до конца, не давая отстраниться ни на миг, заставляя глотать, чтобы не задохнуться. Когда он наконец отпустил её, она отползла в сторону, кашляя и задыхаясь, со слезами, слюной на губах и подбородке, вытирая рот тыльной стороной ладони, будто пыталась стереть не только вкус, но и память. Потом рывком поднял за подбородок, прижал к себе, впиваясь в губы до крови. — Умница, — хмыкнул одобрительно под конец. — А говорила, что не умеешь.