Коробка с карандашами

Пятничная группа художников села рисовать на два часа раньше обычного. У Ханджи были какие-то дела. Ривай приехал сразу с работы. Когда вошел в студию, Ханджи занимала его место в середине. Она стояла в позе, изображенной на греческих вазах, и веселила всех вокруг. — А вот и наш натурщик. Вокруг послышался неровный хор приветствий. — Раздевайся и проходи. Ривай пошел в подсобку. Повесил пальто сушиться — на улице был дикий ливень, а он не взял зонт. Пока он раздевался, слушал тему Ханджи. — Раз наш натурщик здесь, то я поделюсь с вами отличной новостью: через семь недель у нас выставка! Я забронировала еще полгода назад галерею у метро, так что мы должны нарисовать что-то грандиозное. — А тема какая? — спросила девушка. Ее голос Ривай узнал — та самая в веснушках, которая на него постоянно пялилась. — Мимолетное видение. — Как у Пушкина? — засмеялся мужской голос. — Или как у Некрасова? «В больших сапогах, в полушубке овчинном»? — А это уже, дорогие мои, каждый раскрывает по-своему. — Ага, или как умеет. Все засмеялись. Ривай задумался, как бы он раскрыл тему. Ему представилось солнце, цветы, вода… Нет, не то. Это не его представление, а Петры. А что осталось у Ривая? Что принадлежит ему? Ничего. Петра все забрала с собой, как скупой родственник, и оставила серость и тишину. — Можно за основу взять нашу первоклассную модель и преобразовать ее под тему выставки. Чем раньше сдадите, тем лучше. Количество мест ограничено. И помните, я набираю из всех групп. Ривай вышел, на ходу расстегивая пуговицы на мокрых штанах. — Не снимай. — Ханджи ткнула его в живот. — Потренируемся с одеждой и складками. — А можно в цвете? — спросила все та же веснушчатая фанатка. — Да, можно. — Ханджи к ней развернулась, не забыв толкнуть Ривая к возвышению. Сегодня оно было задрапировано темно-серой тканью. Ривай не мог назвать точный цвет. — Но не забывайте, что не все видят мир цветным, поэтому задумку не оценят. Она хлопнула в ладоши, как обычно делала в начале каждого урока. Ривай вытянул руку вперед, отставил ногу назад и с гордо поднятой головой уперся взглядом в… дверь. Черт. Неудачный ракурс. — Мгновение изъятия сердца из груди, — сказал кто-то. — Поза «Дарующий надежду». — Похоже. — Ханджи кивнула. Лучше бы заткнулись и рисовали, а не давали названия позам. С головы текло, и холодные капли падали на горячую кожу. От неприятных ощущений разбегались мурашки по коже. С небольшими перерывами и разминкой он выстоял два часа в этой треклятой позе «дарующего надежду». А после в дверь постучались, и вошел мокрый патлатый парень. Недельная щетина совершенно ему не шла. — Эрен? Ты… — Ханджи было очень сложно удивить. Она осмотрела парня с ног до головы и, взяв себя в руки, продолжила: — Ты опоздал. Я же разослала всем сообщение два дня назад. — Я не увидел. — Его голос был глухим, пронизывающим до холода. — Могу я войти? — Остался всего час, вряд ли ты успеешь. — Так я могу войти? — Эрен оглянулся в темный в коридор. — Да, конечно, проходи. Эрен кивнул и широко открыл дверь. Когда показался костыль, Ханджи вздрогнула, ее ладони сжались в кулаки. Она быстро взяла себя в руки: встряхнула головой и натянула на лицо дежурную улыбку. — Извините, я был в больнице, поэтому не посещал занятия. — Он проковылял, умело переставляя костыли, внутрь, закрыл тихо дверь и снял плащ. Загипсованная нога привлекала не так много внимания, как длинная челка, закрывавшая половину лица. — Простите, что не предупредил. — Ничего страшного, отработаем пропущенные занятия в другой раз. Присаживайся. Мы рисуем на будущую выставку, я тебе сейчас все объясню. Эрен кивнул. Он выбрал одно из свободных мест сбоку от Ривая. Костыли мешали передвигаться между мольбертами и стульями. — Тебе помочь? — Ханджи подошла, но Эрен отрицательно качнул головой. Ей это не понравилось, но она отстала. — Ханджи, — все же позвал тихонько Эрен, — можете одолжить мне бумагу? Я успел захватить только свои карандаши. — Конечно, милый. — Ханджи сходила в подсобку и вернулась с альбомом. — Держи. Ривай кожей ощущал, что Ханджи хотела задать миллион вопросов и еле сдерживалась. Она была учителем, а не подружкой или адвокатом. Да, она любила лезть в личную жизнь, но все же ей хватало ума соблюдать дистанцию и не выставлять все напоказ в группе. — У нас остался только час, — напомнила Ханджи. Парень кивнул, и Ханджи его оставила. Изредка она бросала беспокойные взгляды в его сторону. Риваю было любопытно посмотреть за работой новичка. Он его раньше не видел. — Ривай, сосредоточьтесь и поднимите руку чуть выше, — попросил один из художников. Помотав головой, Ривай принял изначальную позу. Он даже не заметил, что она изменилась. Позади послышался дробный грохот, и все отвлеклись на него. Ривай тоже. — Извините, — прошептал Эрен и наклонился, чтобы собрать карандаши. Они рассыпались вокруг него серыми полосками. — Сейчас все… — Я помогу. А вы работайте. — Ханджи подошла к Эрену и присела. — Ты в порядке? — В полном. Ривай закашлялся. Неужели простыл-таки под дождем? Он смотрел, как они в четыре руки собирают карандаши, каждый из которых был обклеен скотчем, или обмотан ниткой, или со странным колпачком на конце. Какое ребячество. Влюбленный парнишка рисует цветными карандашами. Видимо, решил пораскрашивать в студии под присмотром опытного художника, пока все цвета различает. Хмыкнув, Ривай вновь принял изначальную позу. Он ведь тоже начинал с карандашей. А потом перешел на краски. Больше всего нравился акрил — быстро высыхал, легко смешивался, не вонял. Кухню в своей квартире он раскрасил по просьбе Петры. Нарисовал ее любимые подсолнухи и ромашки. Он должен был хотя бы по этому цветочному лугу заметить изменения, с которыми встречался несколько раз в день. Не сумел. Слепец, что с него возьмешь. Слепец и глупец. — Закругляемся, ребята. — Ханджи хлопнула в ладоши. — Не забываем о выставке и своих работах. Ривай, ты свободен. — Подождите, — подал голос Эрен. — Я еще не закончил. — Эрен, мы… — начала было Ханджи, но Ривай перебил: — Правила для всех. Эрен посмотрел на набросок, кивнул и сел на место. Он спешно что-то доделывал, взял один из цветных карандашей и быстро что-то подписал. Его движения не были похожи на росчерки рисуемых четко выверенных линий, Ривай наблюдал за карандашом и мог точно сказать, что им пишут. Вот только что? — Ты что делаешь? — спросил Ривай. — Пишу, — ответил парень, не отвлекаясь. По спине пробежали мурашки от этого равнодушного слова, все еще затрагивающего сердце вхолостую. — Заметки, чтобы не забыть, помогают вернуться в состояние, когда я… Неважно. — Ривай, одевайся, — поторопила Ханджи. — Эрен, прости, но пора заканчивать. Альбом можешь забрать с собой. Карандаш в руке Эрена замер. — Ханджи, а могу я оставить его здесь? С моими карандашами? — Да, конечно. Но ты же понимаешь, что это исключение? Эрен кивнул, и подсохшие волосы еще больше закрыли лицо. Он поблагодарил, избегая смотреть в лицо, взял костыли и побрел в подсобку. — Ты никогда никому не разрешаешь оставлять у себя вещи, — напомнил Ривай. — Даже мне. — Это только на сегодня и для Эрена. — Ханджи отмахнулась. Эрен вышел из подсобки и едва уловимо улыбнулся. Казалось, его губам больно растягиваться. — Эрен, ты… ты в порядке? — Все хорошо. — Эрен кивнул и на мгновение показалась повязка, ранее скрытая волосами. Или показалось? — У меня все хорошо. Горло сдавило, и Ривай вновь закашлялся, закрывая рот рукой. Он некстати прервал Ханджи, начавшую что-то о выставке. Мимо прощаясь прошли ребята. — Я все же пойду. — Эрен махнул рукой в сторону двери. — Спасибо, что разрешили остаться. До свидания. Ханджи ничего не ответила и вновь поторопила одеваться и выметаться из студии. Эрен поблагодарил, извинился и ушел. Потемнело. Ханджи выключила верхний свет, оставив единственную лампу у входа. — Простудился? Ривай промолчал, проглатывая неприятный колючий ком в горле.