storm

— Бледно выглядишь, друг мой. Сонхва благополучно проигнорировал реплику Минги и прошёл в глубь кабинета к стоящему у стены дивану, откидываясь на мягкую молочную обивку. — У меня к тебе разговор, как к альфе. Сидящий в кресле Сон осёкся, так и не озвучив готовую сорваться с языка шутку. Сонхва явно не выглядел как человек, готовый парировать, а потому для их обычных словесных упражнений в сарказме сегодня было явно не время. Пускай образ омеги и был как всегда безупречен — от уложенной до последнего волоска чёрной макушки, до начищенных ботинок — но его привычная аристократическая бледность сейчас выглядела уже больше нездоровой, чем привлекательной. А всегда острый взгляд теперь казался мутным, будто подёрнутый дымкой, которую раньше Сон никогда не видел в глазах друга. «Хотя, почему не видел? Как раз-таки это выражение ни с чем не спутать, — подумал про себя Минги. — Вот только Хва не из тех омег, которые от течки будут терять голову. Тем более… Он ведь и пару себе нашёл. Куда этот мелкий смотрит, раз его истинный в таком состоянии ходит?» Пак вообще редко мог заявиться посреди рабочего дня не по деловому вопросу, хотя их офисы находились чуть ли не в соседних зданиях. Но на часах половина одиннадцатого, самый разгар рабочего процесса, а Пак Сонхва, признанный трудоголик, собственной персоной явился в его кабинет с вопросом «как к альфе». Что-то Минги не помнит у себя такого в гороскопе на сегодня. Или он что-то пропустил, пока на работу ехал? — Хва? Ты чего в офис припёрся накануне течки? — Минги потянулся к лежащему на рабочем столе пульту и покопался в настройках кондиционера. Запах омеги пока не казался слишком активным, но всё же стоило перестраховаться. — Не паникуй, — Сонхва весело фыркнул на действия друга. — Блокаторы пью чётко по расписанию — запаха быть не должно. — Но это не отменяет того, что ты почти сливаешься со стенами в моём кабинете, — с той же интонацией ответил ему Минги. — А они, между прочим, с серым подтоном. Ты сейчас должен сидеть дома и тискать своего альфу с замашками собственника, а не пугать персонал своим видом. — Никого я не пугаю… и нельзя мне домой, — Хва устало прикрыл глаза и вновь откинулся на спинку дивана. — Хонджун меня там сразу найдёт, а я ему сказал, что сижу на работе с утра до вечера и нам некогда видеться. — Поясни. Я что-то ни черта не понимаю в твоей логике, — после короткого молчания нахмурился Минги. — Ты уже больше года как встретил свою пару. Вы вроде как признали друг друга. Но вместо того, чтобы сейчас быть с ним, ты жрёшь всякую химию и прячешься? Что с тобой не так? — мужчина всё никак не мог сложить всю картину целиком. — Я, конечно, лезу не в своё дело, но… он тебя в постели не устраивает? — Мимо. Но мыслишь в правильном курсе, — всё так же не открывая глаз, перебил его Сонхва, щёлкая пальцами в направлении друга. — Всегда поражался твоей проницательности, Минги. Сон звучно отъехал на своём кресле от стола, почёсывая пятернёй затылок. Пожалуй, договор подождёт. — Так вот! — Пак наконец открыл глаза и, оперевшись о свои колени, внимательно посмотрел на собеседника. — Мы с тобой дружим ещё с универа, и ты прекрасно знаешь, что больше близких знакомых альф у меня нет… — И? — Минги напряжённо прищурился, чувствуя явный подвох. — К чему ты ведёшь? — Когда у тебя был первый раз? — выпалил Хва на одном дыхании. Несмотря на то, что лицо омеги всё ещё оставалось непроницаемым, на бледных скулах всё же появилась нежная тень румянца. — Ох. Не пугай ты так! Я уже думал ты что пострашнее спросишь, — с явным облегчением ответил альфа. — Где-то в восемнадцать, а что? — А омега был опытный? Или для него это тоже в первый раз было? — видя, что друг явно не собирается обвинять его в бестактности, Сонхва и сам немного успокоился. — Это была девушка, бета, — припомнил тот. — Мы даже встречались некоторое время, месяц или около того, а потом она переехала и всё как-то само-собой утихло. И нет, я у неё первым не был. Хва? Это всё к чему я рассказываю? У тебя какие-то проблемы с Хонджуном? — Минги первый раз в разговоре назвал пару друга по имени. Не то чтобы он терпеть не мог этого парня, но тот всё время так злобно смотрел в его сторону, что спокойно реагировать получалось слабо. К тому же старший альфа никак не мог отказать себе в удовольствии подразнить младшего: слишком мило тот бесился всё время — словно с котёнком играть. — Нет, мы всё так же вместе. — Но сейчас ты прячешься на работе, чтобы тот не учуял твой запах и не понял, что у тебя без пяти минут течка? — приподнял бровь Минги. — Я просто не знаю, как он среагирует! — Хва поднял взгляд на собеседника, и только теперь тот увидел, сколько в них беспокойства и ещё почему-то страха. — В прошлый раз она попала на период, когда Хон с родителями уехал в гости, но в этот… Мы целовались-то с ним от силы раз десять. И я даже не уверен, что он хотя бы к этому привыкнуть успел. Не знаю… Я думал, что подростки сейчас более раскрепощённые, но он, очевидно, всю свою жизнь провёл в музыке или рисовании, мало интересуясь хоть чем-то за пределами этого круга. Вдруг, если он увидит меня… таким, то почувствует отвращение? Что мне тогда делать? — нервничая, омега то и дело заламывал пальцы, путаясь в словах и пытаясь высказать наконец-то всё то, о чём переживал уже так долго. Минги быстро обошёл стол и перехватил чужие руки, присаживаясь напротив и заставляя посмотреть себе в глаза. — Ты зря себя накручиваешь, — в голосе мужчины больше не было привычной насмешливости или несерьёзности, и это, пускай немного, но успокаивало омегу. — Хва, я видел, как он смотрит на тебя, и поверь, в мире навряд ли существует хоть что-то, что заставит его любить тебя меньше. — Он медленно поднялся, утягивая омегу следом за собой и заставляя встать с дивана. — А сейчас, господин Пак, воспользуйтесь своими привилегиями директора и поезжайте-ка домой. Хорошенько отоспитесь и… позвони, наконец, этому мелкому оккупанту. Вряд ли он не заметил, что с тобой что-то не так. А ты своим молчанием только даёшь ему лишнюю почву для домыслов. Как и посоветовал Минги, Сонхва быстро оставил все нужные указания помощнику и вызвал такси — садиться за руль в таком состоянии было как минимум неразумно. После разговора с другом и почти часового отмокания в ванной действительно стало немного легче, и, стоило добраться до постели, как усталость вместе со стрессом тут же взяли своё и омега быстро уснул, обещая себе, что обязательно позвонит Хонджуну, когда проснётся. Но делать этого не потребовалось. Ещё сквозь остатки дрёмы Хва почувствовал: что-то изменилось в комнате. Дневной свет уже слабо освещал молочные стены, путаясь своими лучами в полупрозрачных занавесках, которые невесомо колыхались у приоткрытого окна. В воздухе отчётливо пахло близкой грозой, хотя все облака горели позолотой осеннего заката. — Извини, я не хотел тебя будить. Голос Хонджуна прозвучал неожиданно близко — у самого уха, но Сонхва не испугался его появления. У альфы давно уже были ключи от квартиры, а его присутствие сейчас рядом казалось таким правильным и нужным, что не хотелось задумываться ни о том, когда он пришёл, ни как узнал, что его ждали. Будучи ещё сонным, Сонхва лениво повернулся на спину, из-под ресниц смотря на лежащего рядом парня. Альфа, очевидно, уже давно был здесь: волосы немного влажные после душа, а домашняя футболка всё ещё мягко пахнет кондиционером для стирки. Но этот запах едва уловимый, теряющийся за горечью шоколада и ливневой свежестью, которые, кажется, заполнили всю комнату, впитались в плотные переплёты книг на полках, и даже будто под саму кожу. Хва тянется рукой к нежной щеке, млея от жара, который разрядами бежит по телу, стоит прикоснуться. Хонджун прикрывает глаза, ловя губами чужие пальцы и медленно ведя цепочку поцелуев вдоль фаланги и до самого запястья, перехватывая тонкую руку своей и переплетая пальцы. — Как ты пахнешь, Хва… — уже холодком куда-то в ключицы, шёпотом по обнажённым нервам. — Почему не позвонил раньше? Зачем молчал? — едва ли он ждёт ответа, оставляя поцелуи всё ниже, но затем вновь подаётся вверх, заглядывая своими невозможными глазами, кажется, в саму душу. И Сонхва тает, распадается на атомы под этим взглядом, сам притягивает ближе, сцепляя руки на изящной шее и тянет за собою в то безумие, что уже беснуется под кожей, кипя в крови и превращая в пепел все связные мысли. — Я… не знал, что будет, если ты увидишь меня… таким. Не знал, как отреагируешь. Боялся… — только и смог прошептать омега, когда их губы наконец разомкнулись. И лишь теперь он понимает, как сильно ошибался. Во взгляде Хонджуна читаются сотни эмоций. Любовь. Обожание. Нежность. Восхищение. Что угодно, но не страх. Не отвращение или презрение. Он смотрит так, словно ничего более ценного и прекрасного нет больше в целом мире. Все достояния человечества, все произведения искусства — всё — лишь тлен, в сравнении с человеком в его объятиях. — Не понимаю, о чём ты, — шепчет он в замешательстве, осторожно убирая чернильные пряди с любимого лица. — Я уже и сам ничего не понимаю, — тихо смеётся омега на выдохе. Сонхва чувствует, как горит огнём кожа в местах прикосновения. Но этого так отчаянно мало, что хочется плакать от досады. И в момент, когда пара отстраняется, он порывисто тянется следом, не отдавая себе отчёта, действуя скорее инстинктивно, чем осознанно. Но Хонджун лишь привстаёт, чтобы было удобнее расстёгивать пуговицы на белой рубашке, в которую был одет омега. В глазах парня немой вопрос, на который у Сонхва просто нет уже сил отвечать. Лишь такое же молчаливое согласие, и тяжёлое дыхание. Одно на двоих, как и весь мир сейчас. Омега почти физически чувствует чужой взгляд на своём теле. С каждой освобождённой петелькой глаза альфы всё темнее, словно шоколадной радужки и не было вовсе — лишь чёрные провалы зрачков, на дне которых чистое вожделение пополам с немым восхищением. Хва никогда ещё не чувствовал себя таким нужным, таким желанным. От горячих ладоней по обнажённой коже хочется просто расплавиться, и благодаря сладкой слабости во всём теле это ощущение всё более реально. Когда Хонджун оставляет поцелуй где-то в районе солнечного сплетения, с губ омеги срывается первый стон, и младший, будто получив подтверждение о том, что всё делает правильно — продолжает. Цепочка невесомых беспорядочных касаний над самой кожей, едва ощутимых, но будоражащих сильнее любой откровенной ласки. Сонхва прогибается в спине, неосознанно желая усилить контакт и запускает пальцы в растрёпанные волосы пары, стоит горячим губам сжать в своём плену чувствительную горошину соска, и чувствует, как с другим уже играют пальцы альфы. Так невыносимо приятно и одновременно слишком мало. — Хон… Хонджун, — выговорить имя целиком получается не сразу, а когда тот наконец отрывает свой плывущий взгляд и фокусирует его на лице омеги, Хва едва ли удаётся поймать убегающую мысль. — Хонджун, пожалуйста, — только и может что попросить он, надеясь, что его пара догадается о смысле просьбы. Едва ли Хонджун мог отказать в подобном. Едва ли не понимал того, чего от него просят. И если просьба Сонхва была тихой, надломано-молящей, то его тело давно уже кричало о том, чего оно хочет. Не просто просило взять его. Это был почти приказ, сопротивляться которому Хонджун не мог. Не хотел. Запах омеги. Его жесты, стоны и взгляды. Сонхва никогда не был таким раньше. Обычно сдержанный и строгий. Заботливый и ругающийся из-за всяких глупостей. Всегда выглядящий словно ожившее божество, в глазах которого — бегущая строка правил и дел. Ким бы соврал, если бы сказал, что не любит эту часть омеги, но тот, кого он видит перед собой сейчас… будто оголённый провод, от которого во все стороны летят искры. Ещё секунда — и пожар. Фейерверк. Такой яркий. Такой настоящий и живой. Никакой укладки или выглаженных до острых углов костюмов. Ничего этого. Лишь распахнутая в стороны смятая рубашка. Лишь россыпь чернильных волос на белом хлопке подушки. Лишь желание в коньячных глазах и скомканная простыня в напряжённых пальцах. Завораживающий. Желанный. Только его. Хонджун хмелел от этой мысли. Его омега нуждается в нём. Осознание этого, кажется, пришло только сейчас, когда больше не было никаких условностей и правил. Никакой разницы в возрасте или опыте. Только альфа и его пара. Истинные. Белья на омеге и так не было, ведь после ванны он накинул на влажное чувствительное в преддверье течки тело лишь тонкую рубашку и тут же свалился спать; Хонджун же избавлялся от своего быстро, не забывая в процессе целовать то, до чего только мог дотянуться. Подтянутый рисунок мышц живота, завораживающий рельеф тазовых косточек, изящные тонкие щиколотки. Казалось, словно весь Сонхва был дурманяще-сладким, почти пьянящим, вызывающим желание каждый миллиметр его тела раскрасить пурпурными цветами своих меток, чтобы навсегда сделать своим. Чтобы омега пропах им насквозь, и ни у кого не осталось даже зерна сомнения в том, чей он, кому принадлежит. Но Хонджун не мог причинить боль этому человеку. А вместо кровавых ликорисов засосов и укусов рисовал полупрозрачные поцелуи где только мог, лишь изредка прикусывая нежную кожу и сходя с ума от стонов омеги, в которых нетерпение мешалось с невнятными просьбами — лучшая музыка, которую Хонджуну только удавалось создавать. Собственное возбуждение то и дело туманило рассудок, пытаясь подменить голыми инстинктами последние связные мысли, за которые ещё цеплялся разум. И желание ласкать Сонхва до тех пор, пока тот не кончит от одних только касаний то и дело сменялось другим — тёмным, сжигающим изнутри: оставить все эти пустые нежности и наконец трахнуть омегу так, как хочется уже давно — до звёзд перед глазами, до сорванных всхлипов, чтобы единственное, что тот помнил — это его, Хонджуна, имя вперемешку со стонами. Только это. Только они. Но пока разум ещё брал верх, и нежность, с которой альфа ласкал своего омегу, распаляла того ещё сильнее, уже не оставляя сил на мысли. Заставляя подаваться на каждую ласку и кусать воспалённые губы в попытке хоть немного вернуть реальность, от которой кажется остались лишь осколки. Первый палец в себе Хва даже не почувствовал, полностью растворившись в ощущении чужих поцелуев на внутренней стороне бедра, но когда к нему присоединился второй, а затем и третий, кровь в венах, кажется, вовсе сменилась раскалённой магмой, сжигая разгорячённое тело без остатка. Ласкать себя самому, в ванной или спальне — это одно, но когда это делает истинная пара — навряд ли найдётся хоть что-то, с чем это можно сравнить. — Какой ты горячий, — Хонджун чуть ли не завороженно следил за тем, как собственные пальцы погружаются во влажное колечко мышц, растягивая его и заставляя выделять смазку ещё сильнее. — Хва, хочу тебя… Сейчас. Можно я? Не могу больше… — кажется ещё совсем немного, и он просто начнёт скулить эти просьбы. Лишь бы омега разрешил наконец войти в себя, но тот лишь рывком притягивает его к себе, больно кусая губы и проникая в рот языком. В поцелуе столько неприкрытого нетерпения, столько ответной просьбы и любви, что нет больше сомнения в том, что это желание взаимно. Возможно именно после этого Хонджун наконец отпустил то, что уже так давно рвалось на свободу, ведь следующее мгновенье — лишь свободный полёт, в котором даже дыхание кажется чем-то ненужным и пустым. Мягкость горячего тела и податливость, от которой желание подчинить только сильнее. Движения навстречу вперемешку со всхлипами, в которых только чистое наслаждение и немой приказ не останавливаться. Сильнее. Глубже. До самого конца. До сорванного крика в унисон, чтобы потом саднило горло, а мысли ещё долго не возвращались на свои места. Счастье от единения не только тел, но и душ. Один из них так долго ждал этого, уже не веря, что обретёт однажды. Другой — получил нечаянно, но уже успел научиться ценить.