Цветы скажут

      Белый наст снега едва начал синеть, расходясь слюдяными слоями под свежим пухом еще не сдавшейся зимы. Он легко разваливался в руках, влажный и рыхлый, словно сахар, рассыпался сверкающими крупными кусочками. Стоило его собрать на перчатку, и ледяные осколки жадно ловили отблески солнца, сияя сродни граненому хрусталю, стоило посыпать обратно под ноги, как снег заходился перезвоном, даже громче и веселее лошадиной тройки, стоило пальцам сжать бисеринки, как кожа начинала краснеть, царапаясь об острые края таявших драгоценностей.       Тонкие ноги, выглядывавшие из-под длинной теплой юбки и из высоких сапог, озорно носились по сахарному снегу, сбивая его корку и поднимая ослепительный брызг ледяных осколков. Ши Цинсюань хохотала на весь сад, вскинув руки к свинцовым обрывкам облаков, меж которых еще студеное проступало солнце.       У девушки было прекрасное настроение, улыбка — на все лицо, жар — в груди, и всем этим хотелось делиться. Ши Цинсюань просто кружилась, утопая носками сапог в сугробах. Иногда она запиналась и теряла ориентацию, заваливаясь на колени и продолжая смеяться.       Хэ Сюань, скрестив руки на груди, стояла неподалеку и с усмешкой наблюдала эту нелепую, но забавную картину. Ши Цинсюань только недавно оправилась от тяжелой простуды, а теперь прыгала по заснеженному двору, как маленькая лань.       На краю покатой крыши их дома свисали тонкие, хрустальные сосульки, что слегка трепетали на ветру. Они были готовы вот-вот надломиться с коротким, высоким хрустом и свалиться в сугроб или на обнажившиеся камни, чтобы разбиться с величественным перезвоном. С сосулек весело стекала вода, неизбежно стачивая лед, превращая его в теплую капель. Однако к ночи шумная жизнь этих капелек замедлялась, покрываясь оковами вечернего мороза.       Ночами все еще было холодно.       На ветвях кустистой акации, горделиво расположившейся посередине сада, все еще серебрился снежный покров. Дерево продолжало дремать, и даже тонкие, изящные веточки не качал стылый ветер. Но солнце все больше и больше занимало время на небосклоне, вгрызаясь в толстую корку зимы, беспощадно пожирая ее. Оно вскрывало лед на реке, выжимало воду из снега в полях, раскапывало первые земляные проталины. Первое тепло весны собиралось в еще черных почках, медленно созревая. Совсем скоро золотом зацветет акация.       Хэ Сюань встретит с Ши Цинсюань еще одну весну вместе.       — Цинсюань! — Хэ Сюань отвлеклась всего на одно мгновение, а ее девушка уже успела оказаться на другом конце двора.       Они были так непохожи друг на друга — одна жила каждым мгновением, другую же жизнь будто обходила стороной. Одна тонула в хаосе, что не отпускал сердце, другая же создавала вокруг себя этот хаос. Они были как зима и весна, всегда шедшие рядом.       — Хэ-цзэ! Иди скорее сюда!       Ши Цинсюань присела у деревянного забора. Доска была старой, шершавой, разбухшей от снега и потерявшей рисунок от дождей. Девушка прижалась к ней плечом, а покрасневшими руками отбрасывала искрившийся снег.       Поначалу Хэ Сюань не хотела идти вглубь сада. Скорее всего, Ши Цинсюань придумала очередную забаву, в которую собиралась увлечь и свою девушку. Однако ее целеустремленное копание было столь же непонятным, сколько и любопытным.       Шапка Ши Цинсюань сбилась и держалась на честном слове, медовые кудри взмокли, закрутились игривыми барашками, в локонах играли редкие вкрапления радужных льдинок, а на щеках растекся густой румянец.       — Не сиди на снегу.       В какой-то степени Хэ Сюань произнесла это машинально, все еще беспокоясь, что под вечер к Цинсюань может вернуться температура, и ей станет хуже.       — Не сижу, — послушно произнесла девушка, и наконец-то убрала руки из ямки, которую так усердно раскапывала.       Ши Цинсюань вырыла небольшую лунку, практически достигнув влажной, парной земли, черное зерно которой проступало через тонкую вуаль оставшегося в яме снега. В середине смело, но все еще весьма скромно тянулся к поверхности небольшой зеленый росток. Тонкие узкие листики царапали холодный снег, выбивая в толще сугроба нишу, чтобы дать место собраться и набухнуть большому бутону подснежника.       Его тонкая, перламутровая глазурь едва уловимо переливалась на белых свежих листочках. Маленькая зеленая шапочка собирала их в основании, чуть покачивалась, похожая на колокольчик, который вот-вот уронит свою кристальную песнь. На гнутой шейке и тонком стебле лучезарно сверкали талые капельки, не в силах причинить подснежнику вред.       Такая чистая красота и хрупкость была поистине поразительной — весь его вид отражал чувственное дыхание пришедшей весны.       Ши Цинсюань улыбалась, кончиками розовых пальцев прикасаясь к бархатным краям еще не раскрывшегося бутона. Казалось, он спал и не торопился показать себя во всей красе.       Однако Ши Цинсюань не терпелось полюбоваться красотой цветка, потому она вскинула голову, посмотрев на вершину забора.       — Милая, может, не стоит? — но кто Хэ Сюань послушает.       — Хэ-цзэ, это же так весело. А цветы такие красивые!       Беспокойная и ловкая, будто подчиняя воздух своему движению, Ши Цинсюань прыгнула на высокую доску забора и, оттолкнувшись носком сапога от неровности, перевесилась через него, опираясь на руки.       — Хэ-цзэ! Хэ-цзэ! Только погляди! Их так много!       В мягкой дневной тени из снежных проталин выглядывали, прижимаясь друг к другу, лазурно-белые цветы, крохотные, но от этого не менее прекрасные. Тонкие, как стрелы, листья жадно впитывали в себя отраженный свет и, напоенные весенней силой, отодвигали от себя ледяные обломки зимы.       Выбравшись из-под тяжелого савана снега, подснежники широко раскрыли молочные лепестки, подобно крыльям лебедей, качая на сонном ветру свои головки.       Ши Цинсюань любовалась маленькими островками цветов, а те, словно глаза весны, самозабвенно смотрели в высокое небо.       — Хэ-цзэ, иди скорее! Посмотри…       Неожиданно старая доска недовольно скрипнула, надломившись, и девушка, потеряв опору под ногами, упала прямо в сугроб, поднимая жемчужные искры снега и капель воды.       — Цинсюань!       Хэ Сюань могла предположить, что этим закончится лазание по забору. Она быстро подошла к девушке, которая потирала ушибленные ладони и колени.       — Я же говорила…       Ши Цинсюань посмотрела на нее так же невинно, как и выглядывавший из сугроба подснежник. Глубокая зелень, украшенная бликами света, трепетала, наполняясь слезами.       — Бо-ольно…       Мягкие ладони покраснели, покрывшись бисеринками крови. Покарябанные о доску руки зудели и чесались, а в чужих прохладных пальцах они казались ужасно горячими. Хэ Сюань тяжело вздохнула — в который раз, но всегда как в первый — и поднесла ладони девушки к глазам, чтобы рассмотреть царапины.       — Хэ-цзэ, ноги тоже болят…       Хэ Сюань даже не сомневалась, что Ши Цинсюань разодрала и колени. Вот же неуемное создание!       Хэ Сюань только осталось взять на руки свою девушку, которая тут же запястьями обхватила ее шею и уткнулась носом в густую темную прядь волос.       Нежный цветок подснежника остался в хрустальном бисере снега, жадно напиваясь свет, щедро лившимся через край солнечного круга, и медленно расправляя свои лепестки.

***

      Ши Цинсюань звонко ойкнула, подтягивая расцарапанные коленки к себе. Небольшие ссадины еще ныли, пока Хэ Сюань пыталась их промыть и обмазать, но беспокойная девушка ей мешала.       — Сиди смирно.       Хэ Сюань сосредоточенно глядела на голые колени. Узкие и костлявые, они постоянно норовили врезаться ей в бока, когда они лежали в кровати, потому что Ши Цинсюань привыкла сворачиваться, как котенок, в калачик. На молочной коже еще не такие яркие, но уже заметные мерцали веснушки. Их чувственные брызги дразнили глаза, однако Хэ Сюань педантично продолжала протирать ранки.       Ладони Ши Цинсюань уже бережно покрывала марля, закрепленная маленькими пластырями. С рыбками. Потому что Ши Цинсюань другие не любила.       — Хэ-цзэ, мы еще посмотрим на подснежники?       Ее голос звучал тихо и мягко, в нем чувствовалась простая, безмятежная улыбка. Она не удержалась и самыми кончиками пальцев скользнула по щеке своей возлюбленной, обведя точеные скулы и ненароком задев край уха, уводя за него черную прядь волос, что снова игриво соскользнули и прижались к лицу.       — Еще не насмотрелась? Думаю, что на сегодня было достаточно.       Губы Ши Цинсюань чуть надулись и задрожали, а глаза засверкали слезинками. Разумеется, она просто сделала вид, что сейчас расплачется, ведь как можно было по-настоящему дуться на того, кто нес на руках, обдувал ранку, пока щипало лекарство, кто целовал после замерзшие щиколотки, кто смотрел с легким укором и в то же самое время — с горячей, пронизывающей любовью.       — Давай я лучше сделаю тебе омлет.       На лице Цинсюань снова расцвела улыбка.       — И ягодный чай!       Хэ Сюань не успела выпрямиться, как ее шею обхватили теплые руки. Ши Цинсюань, ничуть не смущаясь, просила отнести ее на кухню. Чуть нагло и мило. Это уже была их привычка, которую они разделяли.       — Хорошо.       — И лапшу на ужин! Хэ-цзэ, сделай лапшу на ужин!       — Хорошо, голодная принцесса.       Когда Хэ Сюань могла ей отказать?