Двенадцать шагов

И я сделал шаг, меня сразу же встретили Радость в бутылке и счастье в пакетике.

Метадон — синтетический лекарственный препарат, относящийся к группе опиоидов. Был создан для лечения героиновой зависимости, однако, как часто бывает, сам стал причиной тысячей и тысячей загубленных жизней. Быстрое развитие толерантности организма к препарату, высокий риск передозировки, понижение давления и прочие побочки никогда Осаму особо не интересовали. Подумаешь, жить после нескольких часов удовольствия станет еще хуже и отвратительнее, чем было — на это не обращаешь внимания, когда состояние души уже много лет уверенно держится на отметке «стабильно хуево». Однажды, будучи в трезвом состоянии, он, лежа на родном, скрипучем от каждого движения полу, и закинув на стену длинные худые ноги, думал. Думал о своем существовании, конечно же, ведь ничего другого в голову не шло. Вся жизнь напоминала вазочку, в которой когда-то было лакомство типа варенья, а после, взрослея, Дазай собственными руками добавлял туда чайными ложками яд. Приходится есть эту мерзкую смесь и умирать, понимая, что отделить отраву от сладости уже никак не выйдет. Приходится смотреть на собственное тело, что словно цветок, увядает, каждую секунду отдавая крохи своей жизненной силы демону. Ему, наверное, было бы легче, знай он, как заполнить эту бесконечную пустоту внутри себя и заглушить чувство одиночества, заставляющее всю жизнь придумывать тени и страшное существо, следующее по пятам. Хотя, порой не было уверенности, что демон — это выдумка маленького ребенка. Сознание чуть прояснялось, вылезало откуда-то из глубин небытия. Мысли мутными пятнами застилали разум, перетекая из одной в другую и смешиваясь, как растворы разных цветов. Голоса звучали непривычно глухо, заставляя тяжелую голову медленно поворачиваться из стороны в сторону, отчего ткань белоснежной наволочки едва слышно шуршала. До размышлений о себе (не)любимом не было уже дела, ведь голову начала прошибать резкая боль, а в горле обнаружилось першение. Вязкая слюна, которую он часто сглатывал, ничуть не спасала положение. Наверное, становилось даже чуть более мерзко. Свет зеленоватого оттенка противно мерцал, еще больше раздражая красные от полопавшихся капилляров глаза. Осаму устало прикрыл веки, не желая ни смотреть по сторонам, ни осознавать, где сейчас находится. Тело привычно не слушалось. — Когда станет совсем хуево из-за ломки, старайся расслабиться, — фасуя по пакетам таблетки неизвестного происхождения, говорил совсем еще мальчишка с ежиком рыжих волос на голове, — можешь ни о чем не думать. Если не получится, считай что-то простое, типа два плюс три. Главное, не отключайся, — периодически он поправлял старый и вечно отклеивающийся пластырь на рассеченном носу. — Понял. А если и считать не будет получаться? Подохну от тревожности? — От самой тревожности еще никто не помирал. Готовься к худшему, если не умеешь считать и отвлекать свой же мозг. Главное, в воспоминания глубоко не уходи. Отвлекаться от чего-то плохого Дазай действительно не умел. Если голову его посещала какая-то неприятная мысль и вызывала тревогу, то он мог днями воображать все самое страшное, совершенно не представляя при этом, куда убежать от собственного разума. Пробовал он и складывать, и умножать, читать стихи классиков, и формулы какие-то вспоминать, и номера телефонов всех знакомых вытаскивал из глубин памяти, однако все было тщетно. Вместо желаемого успокоения приходило негодование от того, что что-то там не вспоминается и не складывается. Нервничал Осаму еще больше — начинал в кровь расчесывать кожу и кричать раненым зверем. Иногда в обессиленные руки попадал канцелярский нож с не самым новым, но все так же хорошо режущим лезвием… На его шее не было уже живого места, ибо она так же часто становилась жертвой его отвратительных состояний — красные полосы, оставленные ногтями, были разбросаны в хаотичном порядке. На бледной коже постоянно расцветали все новые и новые царапины, которые, несмотря даже на то, что были совсем неглубокими, иногда кровоточили, вынуждая его наматывать бинты… Взгляд зацепился за тонкие прозрачные трубочки, иглами входящие в его тело. Из прозрачного и уже наполовину пустого медицинского пакета в регулятор плавно, одна за одной, опускались капли непонятной жидкости. И в этой монотонности находил Дазай что-то невероятное и в каком-то роде прекрасное. Ощущение, словно, совсем как в детстве, считаешь баранов, чтобы уснуть или успокоиться. Тяжелые веки то опускались, то, резко поднявшись, опять стремились вниз. Вот бы не проснуться…

***

Разбудили его звуки уведомлений, что сыпались, как из рога изобилия, разрушая ночную тишину небольшой комнаты. С постели подняли такие же нескончаемые звонки далеко не нового телефона с треснутым в нескольких местах экраном. Электронные часы, сиротливо стоящие на полке, словно издеваясь, показывали 3:24. Худые, казавшиеся полупрозрачными в холодном лунном свете, ноги юноши опустились на жесткий стоптанный за много лет ковер; все еще не открыв глаз, рукой он нашел где-то в тонком шерстяном одеяле телефон. Зрачки резко сузились от яркого белого света; рука почти не слушалась, пальцы еле шевелились — отлежал. Ацу-чан Ацу-чааан забери меня тут многоужасных людей кторые мне не нравятся тут воняет и мнооооого дыма Ацу-чан ялежу в ваннне кто-то на меня уже наблевал обидно а еще тут кровь чья-то представляешь. так збавно может ктото умер Где на этот раз был его бывший наставник из университета, Ацуши и знать не хотел. Судя по скудным описаниям, в каком-то притоне. Сообщения эти были отправлены чуть больше часа назад. В голове вертелось одно: «Дазай-сан может быть уже мертв», а учитывая, что последним было пришедшее не более минуты назад помоги… Стараясь унять панику, юноша собирается так быстро, как может, тщетно пытаясь унять дрожь в тонких руках. Одной натягивает первый попавшийся свитер с растянутыми локтями, второй — вызывает такси до места, которое последнее выдало приложение для слежения. «Хорошо, что установил ему. Для душевного спокойствия», — уже который раз за время знакомства проносится в голове. В машине он каждые три секунды проверяет ни разу не подавший признаков жизни телефон — ни СМС, ни звонков теперь не было. Дыхание срывалось, как бы Накаджима не пытался себя успокоить. Слезы, выступающие на глазах, он быстро утирал рукавом тонкого пальто — не хватало еще разрыдаться как малолетний ребенок. Он снова там… Хорошо, что у Дазая нет детей… Он открывает дверь, едва водитель поворачивает в какой-то маленький темный двор. — Подождите меня, — говорит юноша и сразу же срывается с места. Срывается и бежит в сторону пятиэтажного потрепанного дома, коих в таких вот неблагополучных районах было просто не сосчитать. Всего каких-то двести метров кажутся бесконечностью, а ступеньки подъезда на пути к квартире — непреодолимой полосой препятствий. Боже, только бы… Ацуши изо всех сил дергает проржавевшую в некоторых местах дверную ручку, чуть ли не вырывая ее с корнем. В дверь впечатывается небольшой жилистый кулак — на костяшках тут же появляется покраснение; на бетонный пол падает алая капелька. Вот черт! Нога в тяжелом кожаном ботинке со страшной для такого худого тела силой ударяет по доскам. В отчаянии хватаясь за голову и оттягивая платинового цвета волосы, сжав их в тонких пальцах, Накаджима нервно осматривается по сторонам, решив в итоге лезть через окно, выходящее во двор. Несколько прыжков вверх; руки и ноги опираются на балконы и старые, едва держащиеся на стене оконные решетки; по телу бьет крупная дрожь, сопровождающаяся тревожными мыслями о Дазае. Откуда-то снизу слышатся возмущенно-испуганные возгласы девушки, на решетку окна которой юноша опирался при подъеме. — Дазай-сан! — звучит в полу-темной комнате, освещаемой лишь слабым желтым светом старых ламп, слишком звонкий для молодого человека голос, сейчас казавшийся чуть сорванным. Всю квартиру, что была весьма немаленьких размеров и, вероятно, служила когда-то подобием коммуналки, заволокло дымом, против воли наполняющим юношеские легкие, заставляя Накаджиму кашлять и судорожно прикрывать рот и нос рукой. Повсюду были какие-то странные люди, даже мимолетное соприкосновение с которыми сквозь одежду заставляло его ежиться и в ужасе отскакивать в сторону. Взгляд мечется из стороны в сторону, ноги сами несут куда-то вглубь квартиры, которая из-за обилия смежных комнат и узких коридоров кажется лабиринтом. В маленькой комнате, на стенах которой местами криво была положена видавшая виды, пожелтевшая от времени квадратная плитка, нашлась знакомая макушка с каштановыми, при этом ужасном освещении отливающими ржавым, волосами. Распласталось это болезненно-худое тело, напоминавшее человека, который когда-то был его прекрасным наставником и, кажется, приятелем, в старой чугунной ванне с облупившимся и зеленовато-желтым покрытием, что пошло какими-то темными волосками ржавчины в некоторых местах. Страшно хотелось плакать. То ли от запаха сигарет и какой-то дряни, напоминающей что-то гнилое, может, от запаха рвоты, коей было предостаточно в этом жутковатом помещении, то ли от простого отчаяния, которое испытывает человек, впервые столкнувшийся с темной стороной реальности. Той ее стороной, которая бесконечно темна, притягивает сомнительных личностей и порождает их, пугает до подкошенных ног и вызывает спазмы во всем теле. Хотелось закрыть глаза, зажать уши руками, словно тисками сдавливая череп, пока в голове не останется ничего, кроме темной пустоты и звука собственной крови, текущей по венам. Потому что это все неправда. Мерзкая сказка, которой противный старший брат решил напугать младших. Выдумка взрослых, рассказывающих о том, как вредны наркотики, алкоголь и беспорядочный секс. Потому что это не вписывалось в светлый мир Ацуши. В него не вписывалось пребывание посреди ночи в каком-то странном доме за чертой города. В него не вписывался Дазай, решивший, что начать употреблять — отличный способ заглушить боль из-за незаживающих душевных ран. В него не вписывались эти больные люди, что бродили-лежали-падали-сидели-кричали-стонали-трахались-умирали совсем рядом с ним все это время.

Раздави мое сгнившее сердце, скорми мой труп насекомым. Смерть стучит деревянной ногой по холодному полу. Этот грохот цепей… словно тысячи бритвенных лезвий в моей голове*.

Отчаянно хотелось воздуха. Так хотелось, что Накаджиме казалось, будто он может в ту же секунду бросить понадеявшегося на него Осаму, выбежать на улицу и нестись сломя голову, пока не окажется как можно дальше от темного мира. Пить хотелось так, словно бы он не делал это с момента рождения и до сегодняшнего дня. Было ужасно жарко, словно между его внутренностей кто-то растопил печь, но в то же время холодно, словно зимой совсем без одежды. Трясущиеся пальцы, некрепко, но все же сомкнувшиеся кольцом вокруг тонкой щиколотки были подобны раскаленной кочерге, которую, в качестве пытки, прижали к его коже. Взгляд опустился вниз прежде, чем до Ацу дошло, что делать этого, наверное, не стоило, как и выходить сегодня из квартиры. Человек с сероватой кожей, с синяками под глазами и острыми скулами, делавшими его лицо похожим на голый череп, неотрывно смотрел в его уже пустые от безграничного страха и отвращения глаза. Собственный крик казался чужеродным звуком, лишь помогавшим не слышать всего того, что тревожило и мешало трезво соображать ему ранее. Горло болело, дышать уже не получалось — спазмы в легких не давали. Отпустило его только когда голос был окончательно сорван, и на несколько секунд юноше даже показалось, что всё и все в этом ебаном лабиринте умерли, настолько тихо стало вокруг. В реальности, как бы не хотелось в ней не оказываться, все еще был Дазай, которого надо было отсюда унести и… а что, собственно, и? Привести его было некуда, да и что с ним делать в таком состоянии… к сожалению, он не был брошенной псиной, которую можно отвезти к ветеринару, а потом оставить себе или в приюте, надеясь, что она станет хоть кому-то нужна. — Дазай-сан! — не до конца понимая, что делает, Накаджима потянул его за руки, вытаскивая на залитый какими-то жидкостями, перемешанными с кровью, пол, — Очнитесь, прошу! — он бил мужчину по щекам, пытаясь воззвать того к осознанию ситуации, однако каждый новый удар сопровождался лишь звонким звуком и покраснением; взгляд едва приоткрытых глаз оставался таким же замыленным и пустым, каким был. Вытащить наставника оказалось еще более сложной задачей, чем сохранять спокойствие, хотя, казалось бы, это уже был подвиг. По пути до входной двери их несколько раз тормозили, хватая за руки и плечи, грубо окрикивая и что-то предлагая. Ацуши старался отключиться от всего, что происходило вокруг. Ему казалось, что это не люди — мертвецы — тянут к нему свои руки, стремясь затянуть на дно, куда-то в яму, наполненную трупами и вонью. Хотелось, чтобы за спиной были крылья; если бы он мог, взлетел бы. Однако сейчас он еле переставлял ноги, таща на спине обманчиво легкого Осаму, который лишь мычал что-то нечленораздельное, рвано вдыхал-выдыхал и пытался ухватиться за одежду кохая, который почти молился, чтобы водитель его все-таки дождался. Если на улице и стало легче, то увы, только физически. Сердце все так же колотилось, а в голову лезли непрошенные образы квартиры-лабиринта с темно-синими грязными стенами с облупившейся штукатуркой, людей разной степени упоротости и Дазая, лежавшего в ванной, в которой, помимо него, чего только не было, а потому Накаджима думал, что одежду, в которой он за ним приехал, придется либо стирать на десять раз, либо сдаться и выкинуть сразу. Прохладный ветер обдувал лицо; юноша, уже завидевший в нескольких десятках метров от себя свет фар, жмурился каждые секунд пять, чтобы не разрыдаться; закусывал обескровленные тонкие губы в бессильном отчаянии. В машину белобрысый завалился вместе с товарищем так, словно только что прошел все круги ада — тяжело вздохнув и резче, чем следовало бы закрыв дверь. По правде говоря, он чуть было ее не деформировал столь сильным ударом. — Куда теперь? — водитель средних лет, явно насторожившийся от вида нового пассажира, напряженно поглядывал на них через зеркало заднего вида. — Ближайший психонаркодиспансер, пожалуйста, — протараторил Накаджима, трясущимися руками пытаясь найти хотя бы пару адресов поблизости, — ***, дом двадцать три, корпус один. Ответом ему послужил слабый кивок и звук заведенного мотора. За окном начали мелькать темные пятна домов, в окнах которых потихоньку загорались огни — начинался новый день. В голове был такой бардак, что, казалось, ничто не способно с ним справиться; Дазай, лежавший сейчас головой на худых бедрах Накаджимы, истекал таким количеством слюней с примесью крови, что юноше казалось, будто на нем лежит не человек, а бульдог. Его и самого скручивало где-то внутри в тугой узел, словно все внутренности вдруг поменяли местами, решив сделать бант из кишечника. Всю дорогу он старался как можно ровнее дышать, прижимал руку ко рту, периодически чувствуя кислоту и горечь где-то на подступах к горлу, но усилием воли давил их, и каждый раз, когда это происходило, почти плакал, не понимая, за что ему это. В самом же диспансере, по ступеням которого к прозрачным дверям Ацуши шел, как преступник на эшафот, оказалось, что просто оставить там человека нельзя. Забрав его ношу, врачи сунули в руки кучу бумаг на изучение и подпись; до боли знакомая темная макушка скрылась за поворотом абсолютно белого коридора. «Я, … согласен на…» «Имя, возраст, пол, место работы и/или обучения, адрес проживания, адрес прописки…» «Я, … согласен на…» «Доверенное лицо…» И снова: «Имя, возраст, пол…» «Подпись, расшифровка, дата…» мелькало раз пять, а может и больше. Казалось, что бумаг просто нескончаемое количество. И, будь состояние Накаджимы хоть чуточку лучше, не нервничай он в тот момент так сильно, словно его отправляли на войну без права отказаться, он бы вчитывался в то, что подписывал. Размашистым кривым почерком он заполнял поля информации о себе и потенциальном пациента, описывал место, время и состояние, в котором его нашел, вписывал контактные данные, сам толком не понимая, на что соглашается. Потом пустота — будто его сознание ненадолго отключили. И вот Ацу уже сидит на корточках, облокотившись спиной на стену, наверняка оставляющей следы на пальто, и смотря на потолок, выложенный пенопластовыми панелями, чей серый узор напоминал огромное множество маленьких мерзких червей. К тому же, если долго всматриваться узор, начинало казаться, словно они и вправду шевелятся. Он устало положил голову на руки, сомкнутые в замок и лежащие на коленях. Ассиметрично обрезанная прядка волос неприятно колола щеку, не позволяя уснуть прямо так — сидя в коридоре, где жутко воняло медикаментами. Он знал этот запах, как никакой другой. Запах отсроченной смерти. Так пахло в больнице, где он последний раз видел своего опекуна живым, если, конечно, можно назвать таковым человека, чьи белые волосы сильно отросли, делая того похожим на призрака, а и без того красные глаза напоминали своими полопавшимися капиллярами разлинованный листок. Выглядел «отец» перед смертью как никогда плохо, однако дело, было, наверное, по большей части не во внешних данных, а в его настроении, что передавалось Ацуши, как какая-то страшная болезнь. Слезы вот уже в который раз за эту ночь, скопились в уголках глаз, вынуждая юношу, не желающего их показывать, провести рукой по глазам. — Молодой человек… — прошелестело совсем рядом, где-то над белобрысой макушкой. Голос, похожий на осенний ветер, ведущий за собой потоком сухие листья, настраивал то ли на какой-то похоронный лад, то ли успокаивал, как колыбельная матери. Приближающихся шагов незнакомца юноша совсем не услышал, будто тот много лет служил в разведке и знал, как приближаться к врагу, не выдавая своего присутствия. Накаджима, резко взглянувший в лицо этого человека, понял, что пропал. Он не был красив, нет. Внешность его даже можно было назвать пугающей и в некотором смысле странной. Кожа его была бледна, как мел, позволяя капиллярам просвечивать сквозь тонкую кожу век — оттого вокруг его глаз формировались темновато-синие круги. Нижние веки были не сильно выраженными, но все же мешками, появившимися, вероятно, из-за перегрузок на работе. Брови его, расположившиеся на высоком и узком лбу, были тонкими, слишком короткими — края их были чуть дальше зрачков, и в целом прослеживалась в них какая-то асимметрия, отчего казалось, что мужчина вечно ухмыляется, стараясь не выдать этого. Нос был тонок, как у некой аристократичной особы, и по-детски чуть приподнятым на конце. Тонкие обескровленные лишь к краям губы, чуть розово-красные внутри, были словно излишне растянуты по ширине, будто на фотографии, обработанной неумелым фотографом. В уголках их кожа чуть шелушилась, быть может оттого, что мужчина часто кусал губы, а после зализывал кровь, скопившуюся на них некрупным теплыми каплями. Высокие, но не выделяющиеся настолько, чтобы это можно было назвать чем-то модельным, скулы привлекали, пожалуй, меньше всего. Однако, их Ацуши все же приметил и, не ясно зачем, сохранил эту деталь в памяти. Лицо его, в целом, не выражало совершенно ничего. И было оно таким пустым и холодным, что каждый мог увидеть в нем что-то свое. У человека этого будто не было возраста, он казался каким-то чужим в этом мире, неподвластным времени, хотя и виднелись пару морщинок в уголках глаз. Шея же была настолько тонкой и как-то болезненно бледно-синеватой из-за просвечивающих вен, что казалось, достаточно Ацу сжать ее одной рукой, и она сломается. Быть может, поэтому половина ее пряталась под явно растянутым от времени и долгой носки горле черного свитера, под которым, как подметил юноша, опустив взгляд чуть ниже, виднелся православный серебряный крест без всяких узоров: просто две прямые линии. Однако, самым чарующим и одновременно страшащим были глаза мужчины. Они, имея необыкновенный глубокий фиолетовый цвет, компенсировали другие недостатки внешности. Юноша не мог дать ему названия, однако был уверен, что подобный не сможет намешать на палитре ни один, пусть даже самый именитый, художник. Край радужки был чуть темнее основного цвета, а около едва деформированных по вертикали зрачков было скопление совсем маленьких пятнышек цвета свежей, только распустившейся сирени. И все это напоминало звезды в ночном небе. Темные ресницы, что у корней, по абсолютно непонятной причине, были седыми, были чуть длиннее, чем обычно бывают у молодых людей, и опущены, а потому взгляд был каким-то тоскливым, если ту глубокую эмоцию, которую узрел Ацуши, можно было описать таким простым словом. В глазах мужчины была необыкновенная пустота, которая, казалось, понятна и доступна только ему самому, однако белобрысому хотелось с головой окунуться в нее. Она была прекрасна. В ней не было совершенно ничего пугающего или приятного, не было боли и счастья, тоски и радости; не было ни спокойствия, ни гнева. Глубина эта манила, притягивала, словно черная дыра, которая отчего-то испускала нечто такое, что и словами не опишешь, но так хочешь почувствовать, что ноги подкашиваются. На короткий миг Накаджиме показалось, что только что, совершенно случайно, он нашел то, к чему стремятся все несчастные люди — пустота, готовая принять всех и дать каждому то, что он пожелает, не давая при этом ничего. И если бы незнакомец с прекрасными глазами был наркотиком, Ацуши бы уже вгонял иглу шприца под кожу. Плевать, насколько тяжелый — он хотел, чтобы его придавило до полного отказа всех систем и органов чувств. — Это ведь Вы Накаджима Ацуши-сан? — и снова этот ветер, уносящий куда-то за пределы помещения, в котором они находятся. — … — он, казалось, забыл все слова, которые когда-либо знал, — да, это я. — Вам в три часа ночи написал Ваш друг, Дазай Осаму, явно находящийся в неадекватном состоянии, и попросил забрать из неизвестного места, о котором Вы узнали, благодаря данным о геолокации. Вы сразу же поехали за ним. Скажите, Вы знали, что он употребляет несколько веществ из ряда запрещенных? — Да, — сорвавшееся с губ, словно признание в убийстве собственной семьи, — Да, я знал, — взгляд вмиг намокших глаз уперся в две пустоты напротив. — И Вы, зная об этом, дождались того, пока он почти убьет себя, и только после решили отвезти его в больницу, верно? — Я не ждал его смерти, — как-то приглушенно, будто ребенок, что провинился перед матерью, проговорил Ацу, — Почему Вы говорите так, словно я должен нести за него ответственность? Он взрослый человек, — резкий вздох, слишком напоминающий всхлип, выдавал, что юноша нисколько не злится — наоборот, почти проклинает себя за то, что своими руками чуть не убил друга, — знал, на что шел, и поэтому я верил, когда он говорил, что все под контролем. А потом он написал мне эти сообщения, и… — почти заплакал. — Я понял. Сейчас он в реанимации… это ненадолго. После мы переведем его в обычное отделение для проведения дальнейшей терапии. Разумеется, только в том случае, если согласитесь Вы, как доверенное лицо, — тонкие пальцы с искусанным, а потому кривыми и слоящимися ногтями и содранной на кончиках кожей, протянули ручку и планшет с согласием на госпитализацию. — Это… Это обязательно должен решить я, да? Молчание и чуть более выразительный, чем все время до этого, взгляд стали ему ответом. Решить надо было ему. Дазай точно не скажет ему спасибо, если, по воле младшего товарища, окажется привязанным к старой койке в помещении с еще несколькими торчками. Не скажет спасибо за бесконечные капельницы и отсутствие доступа к колющим и режущим предметам, которыми можно себя ранить. Не скажет спасибо за несколько месяцев без сигарет и любимых маленьких таблеток, что давно служили не основным блюдом, а лишь разогревом перед ним. Возможно, он даже возненавидит Накаджиму за ограничение его свободы и много чего еще. Одно он понимал точно: если Осаму однажды просто умрет, не дозвонившись, не дописавшись, да просто не найдя в себе силы и желание попросить о помощи, и из-за этого умрет, Ацуши убьет и себя тоже. Потому что… причины как таковой и нет… Тонкая, совсем еще мальчишеская рука, подписывает очередной документ, который должен, как нож мясника, рассечь жизнь Дазая на уродливое, больное и ненавистное «до» и чудесное, уже так долго ожидаемое, светлое «после». Последняя черточка. Точка. Прямой напуганный взгляд в безжизненно-прекрасное лицо напротив. Слабый кивок, как бы подтверждающий правильность выбора Ацуши. Сегодня он выбрал себя. Простите, Дазай-сан. Надеюсь, ты не возненавидишь меня за это. ————— *строчки из песни Цепи — Культура Курения