Дети Автотрассы 3: Голос солнца

— Что с тобой, Солярис? — М? О чем ты? — Ну почему ты такой… Такой мрачный, что ли? Ни с кем не говоришь, на всех кидаешься. Не жалеешь никого… Что с тобой? Дождь лил на холодные поля, прибивая траву к земле. По серо-зеленой, размытой от дождевой завесы дали шла тонкая прямая струна железной дороги, исчезающая в расплывчатом тумане. Солярис стоял под большим раскидистым дубом и бесстрастно глядел вперёд, заложив руки за спину и нахмурившись. Краем глаза он видел справа от себя совсем молоденькую девушку — длинные светлые волосы, большие, почти детские, глаза, кругленькое личико с россыпью беззаботных веснушек. И зелёная оперенная стрелка «Шкода» на белой толстовке, капюшон которой сейчас скрывал головку собеседницы. — Октавия, послушай. Жалеешь людей и тачек только до тех пор, пока они не сделали тебе по-настоящему больно. Потом уж не жалеешь, нахрен надо. Она на миг затаила дыхание от его слов, точно они больно толкнули ее в спину, и даже дернулась, чтобы зажмуриться. Он только с тихим вздохом отвёл глаза. — А что тебе сделали? — наконец спросила девушка, немного втянув голову в плечи, точно ожидая нового удара. Солярис повернулся к ней и тихо произнес: — Люди сжигали, давили и разрывали в дробилках сотни, если не тысячи тачек. Все ещё живых. Много лет. У меня на глазах. Октавия беззвучно вдохнула и прижала ладонь ко рту. Она смотрела ему в лицо, дрожа и часто моргая, готовая в любой момент всхлипнуть. — Феррари всемогущий… — прошептала она, — но за что? За что они?! — Я не знаю, — мотнул головой Солярис и вдруг, непривычно грустным даже для себя голосом, заметил: — Не надо было мне тебе рассказывать. Как теперь жить-то будешь с этим? — Да ничего… Ничего. Она взяла себя за локоть другой рукой и вздохнула: — Так странно, знаешь… Вокруг столько всего плохого, но все кругом живут с этим — ты, Рапид, Нира, Краснофарый… (Она поежилась от этого имени) А я почему-то не могу так. Мне все кажется, что так не должно продолжаться, что нельзя быть такими злыми, не надо мстить, нельзя убивать, даже кричать друг на друга не надо. И я никак не могу с этим ничего сделать, и не понимаю, как вам удается. Зачем мы вообще все это делаем, Солярис? Ведь есть же колеса, можно уехать… Он вздрогнул и снова посмотрел вдаль — жадно, пристально, точно искал старый путь в какое-то очень близкое ему место. Затем мрачно опустил глаза и, не глядя на нее, сказал: — Никуда ты не уедешь, Октавия. Краснофарый расправляется с каждым, кто попытается сбежать из команды, а ездит он получше тебя. Если хочется жить, не возникай, особенно перед его носом. — И ты тоже будешь так жить? — внезапно повернулась к нему она, — так и позволишь ему верховодить над тобой? Солярис не подал виду. Но в этот момент его словно ударили хлыстом, причем там, где он меньше всего этого ждал. — Или думаешь, я не вижу, как тебе не нравится все, что он делает? — Октавия как-то подобралась, сжала кулаки и уставилась на него, причем до того воинственно, что в любой другой день Солярис бы рассмеялся, увидев ее. Но только не теперь. — Я убью Краснофарого, если мне понадобится, — отчеканил он. — Значит, как и я, не хочешь никого убивать, — покачала головой Октавия, — потому что причины уже есть, но ты медлишь. — Я что-то не пойму, ты пытаешься отговорить меня от жестокости или натравливаешь на нашего босса? — вдруг хмыкнул Солярис. — Зачем отговаривать, ты же сам убивать не любишь, — пожала она плечами. — Пф, очень сме… Он замолчал на полуслове. — Да, не люблю. Да и никогда не любил, Октав. Просто иной раз это было нужно, чтобы выжить самому. Она грустно взглянула ему в глаза: — Ты убивал тех, у кого не было против тебя шансов? Солярис молча кивнул. — Это так несправедливо, — прошептала она и отвернулась. — Октавия, в мире нет справедливости, — Солярис опять вздохнул, — просто вдумайся, при появлении жизни на Земле справедливости не было — животные жрали друг друга, чужих детенышей, своих детенышей, больные и старые умирали, не готовые жить умирали, даже попросту невезучие умирали. А потом пришли люди с их больной фантазией и придумали мир, где все хорошие счастливы, а плохие — наказаны. Вот только даже у людей сделать весь мир справедливым не получилось. Потому что сама природа этого не предполагала. Миру не нужна справедливость, Октавия. А те, кто борются за неё, просто теряют время. — Так значит, и ты теряешь? — Октавия неожиданно улыбнулась. — С чего бы? — Солярис поднял бровь. — Если бы справедливости для тебя не существовало, — она потерла руку, — заботили бы тебя все эти погибшие машины? Ты же всем о них рассказываешь, будто единомышленников для мести собираешь. Солярис прищурился. — Только… Не все слушают, — будто угадывая, закончила Октавия, — от этого ты такой злой, правильно? Солярис отвернулся и закрыл глаза: — Не для мести, — наконец произнес он, — для помощи. Для спасения. Если бы машины только узнали… Если бы они увидели то, что я видел… И если бы всем тем, кто сейчас лежит ТАМ, за забором, на свалке, если бы им кто-то мог помочь… Помочь хотя бы уйти из жизни достойно, не смявшись в лепешку и не размоловшись в дробилке. Ну почему только я об этом думаю? Солярис опустил голову и оперся спиной о корявый ствол дуба. Дождевые капли изредка постукивали ему по куртке. — Знаешь, теперь уже не один. И ее маленькая, теплая рука осторожно нащупала его грубую ладонь. Несмело сжала. — Давай завтра уедем отсюда, — предложила Октавия, — я с братом поговорю, он сто пудов поймет. — Не знаю, я… — Конечно знаешь, — улыбнулась она, — незачем нам тут торчать, Солярис. Поехали завтра. Пока колеса есть. Все втроём уедем, распространим правду, обязательно найдутся те, кто нам поверит. — Думаешь?.. — Ну естественно! Поедем, Солярис, поедем… Поедем… Завтра… Он согласен. Они поехали. Все втроём. Но все пошло не так… — ПРЕДАТЕЛЬНИЦА! УМРИ! УМРИ, ТВАРЬ, СДОХНИ, СДОХНИ!!! Бешеная скорость. Серое, промозглое утро. Дорога вся в тумане. Встречный ветер неумолимо напирает на капот и лобовуху, мешает, толкает назад. Рапид несётся далеко впереди, главное не отстать, только не отстать… Белые фары Октавии испуганно вспыхивают в боковом зеркале, а сзади несутся эти гребаные вопли: — НЕ УЙДЕШЬ! ВСЕ РАВНО Я ТЕБЯ ПОРЕЖУ! Из-за тумана Краснофарый видит только Октавию, она к нему ближе всех. Он не знает, что Рапид и Солярис впереди, думает, она одна сбегает. — Я не могу так быстро!.. — ее крик едва слышно доносится до аудиодатчиков сквозь белесую пелену, — помогите! — Где Октавия? Что с ней! — орет спереди Рапид. — Разберусь, езжай вперёд! — отвечает Солярис. И, резко ударив по тормозам, с визгом и искрами разворачивается, чуть не улетев в кювет от резкого маневра. Туман и ветер все ещё хлещут в фары, но ему не до этого, обезумевший взгляд неистово мечется по дороге, выискивая два белых огня, только что так хорошо видных… — ПОМОГИТЕ!.. — УМРИ, КАЛИНА! Алая вспышка на миг разрывает пелену, а крик Октавии мешается со страшным грохотом. — НЕТ… Взрывной волной Соляриса резко ведёт в сторону и отшвыривает назад. На секунду перед фарами все мешается — асфальт, туман, фонари, небо… Нет… НЕТ! Он приходит в себя на все той же дороге. Все та же сырая белая дымка, та же дорога. Кажется, много времени ещё не прошло. Как-то сама собой автоформа сменилась на человеческую. Он вскакивает и тут же хватается за ногу. Ох чёрт… Сильная боль пульсирует ниже колена, плохо различимая из-за звона в отяжелевшей голове. Боль разливается по всему телу, но сильнее всего именно в ноге. Надо идти… Ну же… — Октавия?.. Он бредёт, полусогнувшись и хромая, через туман. Где она? — С-солярис?.. Слабый, почти не слышный хрип доносится откуда-то слева. Солярис застыл, весь воздух из лёгких пропал и сердце провалилось куда-то вниз. — Октавия! Туман расступился. Разбитая, почерневшая белая машина лежала на правом боку у отбойника. Рядом валялся кусок двери и колесо в осколках стекла. Покореженый кузов смялся, как одеяло у больного. Фары не горели. Увидев Соляриса, Октавия с тихим стоном превратилась в девушку. Обгоревшую, в изодранной, окровавленной кофте, с неестественно выгнутой правой рукой и обеими ногами. — П-прости, Солярис… — еле слышно выдавила она, — Я… Я и на самом деле хуже него езжу… Не помня себя, он кинулся, точнее, подполз к ней и, осторожно взяв трясущимися пальцами ее полову, судорожно прижал к себе, сидя на коленях. — Октавия… Почему? ПОЧЕМУ?.. — слова вырывались из горла обрывками. Он не хотел признавать, что это действительно происходит, что все это — на самом деле. Ведь только вчера с ней разговаривал, видел, как она улыбается, грустит, смотрит на него… — Не надо было ехать, Сол… Л-лярис… — прошептала она, — п-прав ты был… Про-ст-ти мь… Меня. Пожалуйста. — Ничего, ничего, Октав… — шептал он, прижимая ее к себе сильнее. Он никому ее не отдаст. Никто ее больше не получит. — Я никогда не любил убивать, — прошептал он, сдерживая что-то горячее, что палило горло и застилало глаза дрожащей пеленой, — мы должны были уехать… Почему я не увез тебя от всего этого?.. В этот момент из тумана показалась фигура с красным глазом. Краснофарый медленно шел к ним, сжав кулаки. Это он выстрелил в Октавию из своей пушки. Она не видела его, уткнувшись носом в живот Солярису, продолжая хрипло и натужно дышать. Ей осталось совсем немного. Наверно, они оба это понимали. — Ты ее не получишь… — неслышно прошептал Солярис, глядя прямо в красную точку его глаза. И коснулся рукой холодной стали кастета. — Никто больше тебя не тронет, Октавия, — голос Соляриса неестественно вильнул в сторону, — скоро все будет хорошо… Не будет больно или страшно… Не будет ни убийств, ни драк, ни криков… Сейчас… Сейчас все кончится. *** — Это останется между нами, — прошипел Краснофарый, нависая над Солярисом, — для остальных с ней покончил я. Кстати, почему ты вообще оказался здесь? — Пытался остановить предательницу, — равнодушно произнес тот, — как и Рапид, он… Он скоро вернётся. Рапид действительно вернулся на следующий день. Он никуда уже не смог уехать без сестры. И тоже долгое время был среди «остальных». «Не Краснофарый убил твою Октавию, Рапид. Это сделал я!»

***

Солярис открыл глаза. — Вы сегодня опять плохо спали, повелитель, — покачал головой Квантиз.