Дети Автотрассы 3: Голос солнца

После завтрака Майя вышла из домика и огляделась. Серое туманное утро окутало поляну, два сруба и дуб плотным белесым одеялом. Сырая трава холодила ноги. Что-то тянуло ее к большому дому. Как будто там Майя могла найти что-то важное, хотя и не понимала, что именно. Казалось, сейчас что-то должно случиться. И непонятно было — хорошим будет оно или нет. Она просто знала, что должна идти туда. И шла. Сруб приближался и как будто вырастал перед ней все выше и выше. Его грубые щербатые бревна тут и там покрылись мхом, занавески на окнах были плотно задернуты. А вот дверь над таким же грубым и неровным крыльцом оказалась приоткрытой. Майя присмотрелась. И вдруг взволнованно дернулась, взбежала по ступеням и почти прильнула к ней. Погоди, что?.. На светлом дереве виднелся какой-то символ. Это тоже был дуб, такой же, как на ее двери. Только больше и проработаннее. Ствол дуба разделялся на три ветки. Одна, левая, была короче и тоньше других. Она сильнее всех отклонялась в сторону, ее вырезали длинными и острыми краями. Правая ветка казалась потолще, ее сделали мягче и плавнее. Эта ветка росла почти вверх и тянулась парой отростков к левой, а одним — к центральной, самой большой и толстой. И вот что странно — на левой и правой ветках были листья, а вот средняя, сделанная самыми грубыми и небрежными штрихами, смотрела вверх голой корявой рукой, тянущейся в небо. Это точно была рука, Майя насчитала пять отростков. Но привлекло ее не это и даже не сам дуб, а то, что было над ним. Над деревом красовались три ромба, сложенных острыми концами в центре. — Лансер… — прошептала Майя, — он знал его? Левый нижний ромб почему-то был перечеркнут крестом, в правом виднелся вопросительный знак, через весь верхний ромб шла большая трещина. Весь дуб вместе с ромбами окружало чёрное, выжженное чем-то кольцо. Майя, поежившись, осторожно взялась за дверь и приоткрыла. Петли слабо скрипнули и поддались, а носа коснулся запах дерева, опилок, трав и масляных красок. Она вошла. Весь первый этаж дома занимала одна большая комната — видно, мастерская. Пол тут и там был усыпан бежевыми кудряшками стружки. И повсюду — на многочисленных столах, стульях, тумбочках и стенах стояли, висели и лежали картины. Десятки десятков холстов — больших, маленьких, квадратных, прямоугольных, круглых… У Майи разбегались глаза. Казалось, эти картины были окошками в другие миры — вон из одного почти шумит березовая роща, другое пестреет луговыми травами, третье темнеет соснами и елями, с четвертого блестят заснеженными вершинами горы, в пятом синеет море Новороссийской бухты. Майя подошла поближе к одной из картин — старому, замшелому пню с филином на нем. Под ногами шуршали стружки, иногда носки ботинок отбрасывали в сторону полувыдавленные тюбики красок, причем в основном зелёные. Майю немного удивило, что среди пейзажей почти не было жёлтых и оранжевых оттенков — только для солнечных бликов или цветов, и то мало. Даже сосны, росшие среди камней, выглядели темнее, чем должны, а все потому, что их ветки и ствол вместо привычного медно-рыжего были окрашены серо-коричневым. Хотя может быть так и было задумано, Майя не ходила в художку. Картины были почти живыми. Почти. И это настораживало. Сперва казалось, что они нарисованы с такой любовью и вниманием, словно автор целыми днями просиживал перед ними и выписывал каждую детальку, каждый стебелёк и трещинку в коре. Но потом становилось не по себе от этой точности. От холстов веяло болезнью. Веяло тщетными попытками отвлечься, уйти от чего-то. Что-то незримое и неестественное сочилось сквозь цвета и тени. — Не улыбался он когда все это рисовал, — озабоченно пробормотала Майя. — М? Думаешь? — вдруг раздалось сзади. Она снова подскочила и чуть не сшибла со стула холст с филином. Обернулась. В дверях стоял сам художник в маске. В одной руке у него темнели длинные кисти, второй он держал молоток и банку гвоздиков. — Что, нравятся? — сухо спросил хозяин и прошел внутрь, — если что приглянется — забирай, мне не нужно. Он сложил кисти на тумбочку и с грохотом поставил к ним банку. — Я продавал их когда-то, — буркнул художник, — но эти никто не взял, вот и валяются, как хлам. Сжечь бы надо и место освободить, но руки не доходят. — Сжечь? — переспросила Майя, — так вам совсем не нравится то, что вы пишете? — То, что я малюю? Нет, — мрачно ответил он и пошел к выходу, — заняться здесь нечем, вот и убиваю время. Хозяин вышел на крыльцо и, чуть оглянувшись на Майю, как-то особенно мрачно произнёс: — Наверх только не ходи, там не прибрано совсем. И интересного ничего нет. — А, хорошо, — быстро кивнула она. Он спустился по ступеням и пропал в тумане. — Эй, стойте, я хотела спросить! — вдруг вспомнила Майя и выбежала на крыльцо, — что это за красный попугайчик, о котором вы говорили? И зачем мне в лес? Но никто ей не ответил. Майя позвала ещё пару раз, но тщетно. Толькоо деревья еле слышно шумели на ветру. — Блин, как любите вы внезапно исчезать и появляться, — с досадой проговорила она, — ну и ладно, очень нужно! Она совсем продрогла от тумана и поспешила назад, в мастерскую. — Так, куда вы там мне заходить запрещали? — сощурилась она, — наверх? Отлично, вы как раз ушли! И Майя назло отшельнику направилась к деревянной лестнице на второй этаж, которую сразу не заметила из-за того, что она располагалась в углу. Это была именно лестница, не ступени. Приставная деревянная стремянка уходила прямо в чёрное квадратное отверстие люка. Майе припомнилось, как она влезала на чердак в доме Следа — те же ощущения. Сверху повеяло холодом. Она влезла по занозистым перекладинам в люк и попыталась осмотреться, но тьма была такая, словно на втором этаже попросту не прорубили окон. Пришлось включить фонарик на телефоне. Второй этаж находился прямо под крышей — потолок был двускатным, как в мансарде. Здесь краской пахло сильнее. Но этот запах мешался с вонью чего-то старого и несвежего. В луче фонарика показались пыльные деревянные стены маленькой комнаты. Стол, шкаф, кровать и несколько стульев. И, как и внизу, тут все было в картинах. Только они уже не лежали на полу, а покрывали стены и занимали пару стульев. Майя в который раз присмотрелась. Ее глаза медленно расширились. Дороги. Трассы. Фонари. Небо. Закаты. Все в янтарно-желтых, алых, пурпурных и лиловых тонах. Мазки краски резкие, размашистые, словно художник прыгал перед холстом и махал кистью, как сумасшедший. Это вообще его работы? Майя изумлённо ходила от картины к картине, всматривалась в них и узнавала. Узнавала это странное, знакомое, пронзительное и очень личное чувство, которое всегда появлялось у нее при виде дороги и горящих фонарей, уходящих вдаль бесконечной, ровной оранжевой цепочкой. — Так вот куда вы вложили душу, — прошептала Майя, вздрагивая от попавшегося под ноги выдавленного красного тюбика, — вы тоже — дитя трассы?.. Она посмотрела вниз. Совсем рядом виднелся такой же тюбик. А вон там, под стулом — уже целых три… И ещё около пяти — под кроватью. Майя никак не могла остановиться — все смотрела и смотрела, вглядывалась в мазки и образы. Казалось, она видела собственные воспоминания. Ведь по такой же дороге ехали они с Рапидом совсем недавно. Рапид… В груди защемило. Она поспешно отошла от стены и быстро оглядела комнату на предмет ещё чего-нибудь, чтобы уже спускаться. Кто знает, когда хозяину дома заблагорассудится вернуться? И тут она заметила, что у противоположной стены есть ещё одна дверь. «Гляну что там и назад, — решила она, — чтоб дважды сюда не ходить.» В полной тишине она прошла к двери. Луч фонарика осветил ее поближе, выхватив из темноты ещё один знак. Это было выжженное чем-то большое кольцо с треугольником, верхний угол которого находился в центре кольца. Через этот же центр проходил прямой горизонтальный диаметр. На треугольнике виднелось три белых трапеции разметки, которые уменьшались ближе к верхнему углу. Неизвестно почему, но у Майи все внутри похолодело при виде этого знака. Похожий символ, кажется, был на руке Рапида, но там в центре был ещё один кружок и тот знак больше напоминал руль, чем этот. А тут ещё все так неровно выжжено… Будто рука дрожала. По спине ледяной змейкой скользнули мурашки. Майю передёрнуло. Боясь дохну́ть, она едва-едва прикоснулась к двери кончиками пальцев и толкнула. Дверь поддалась с таким громким и омерзительным скрипом, что у Майи свело челюсть. А то, что предстало перед ее глазами, было неописуемо. Вся комната была покрыта теми же знаками, что на двери — вырезанные, выжженные, намалеваные кольца-рули покрывали пол, почерневшие от чего-то стены и потолок. Знаков было очень много — точно больше сотни. Кое-где среди них угадывались огромные царапины, словно кто-то в приступе не то отчаянья, не то бешенства, шкрябался и скребся, не находя выхода из комнаты. Воздух здесь казался странным — не горячим, не холодным, но каким-то мертвым, разряженным. Тут было трудно дышать. Комнату заполняло множество бумажных обрывков и клочков холстов. А ещё здесь повсюду, ПОВСЮДУ валялись мелкие птичьи черепа. Посереди всего этого стояло что-то, накрытое черной тканью, по размерам напоминающее большое кресло. Господи, чем тут занимался этот чертов художник? Духов вызывал? Откуда все эти черепа? Зачем ему понадобилось убивать птиц? Майя вся побелела и быстро оглянулась на дверь. Прислушалась. Нет, вроде не вернулся. Так, надо уходить, надо срочно валить из этого дома, с этой поляны, куда угодно, главное, чтобы подальше. А как они свалят — у Ниры сломана нога! Господи, что это за тип?! Движимая каким-то нездоровым любопытством, она вдруг подошла к предмету, закрытому тканью. Взялась за краешек. И сдернула. А миг спустя воздух начисто покинул ее лёгкие и Майя, разинув рот в немом крике, судорожно захрипела, отпрыгнув назад. Ее лицо побелело, как у мертвеца, глаза вылезли из орбит, а из горла раздалось чуть слышное поскуливание, как у щенка, загнанного в угол. Там было лицо, хотя назвать увиденное «лицом» просто не поворачивался язык. Под тканью оказалась ещё одна картина, стоящая на стуле. Большой (метр на полтора) холст, с которого на нее смотрело нечто, выходящее из рамок нормального. Перекошенное от поистине потусторонней злобы лицо цвета бетона, буквально половину которого занимал широченный акулий оскал острых, белых, нечеловечески острых зубов. Выпученные красные глаза двумя сатанинскими огнями впились в самую душу. Кожа вокруг них загрубела и разошлась паутиной черных трещинок, через которые проглядывали мелкие проводки, шестереночки и кусочки стекла. Это подобие лица окружают взлохмаченные, поднятые дыбом, как звериная шерсть, белые волосы, разбросанные шальными резкими мазками. Нечто выставило перед собой железную руку с хищно скрюченными когтями, точно хотело дотянуться до девушки через холст. Но самым страшным было то, что Майя, вглядываясь все больше и больше, начала узнавать это лицо. И это был не Солярис. Заострённый подбородок, длинные волосы до плеч, изящный нос и… Перечеркнутый значок из трёх алых ромбиков, сверкающий на груди. — Л-лансер… — тихо вырвалось у Майи, — нет… Невозможно… Ты не… Ты не мог… ЭТО НЕ МОЖЕШЬ БЫТЬ ТЫ! — Что здесь происходит? — вдруг прогремело у нее за спиной. Майя затравленно оглянулась и луч ее фонарика осветил фигуру художника в дверном проёме, застывшую на входе. Корзина с разноцветными тюбиками выпала у него из руки и с сухим стуком бухнулась на пол. — Я же говорил тебе не подниматься! — почти крикнул художник, — какого пустотника ты тут делаешь?! — Вы знали Лансера? — в глазах девушки блестел ужас, — что с ним стало, ЧТО ЭТО, ЧТО ЭТО ВСЕ ЗНАЧИТ?! Хозяин дома сразу изменился, будто его окатили ледяной водой. Он осторожно подошёл ближе и уже совсем другим голосом негромко, виновато спросил: — И ты тоже его знала, не так ли? Майя мелко кивнула. Ее губы дрожали, а глаза влажно блестели. Она все ещё была бледной. Художник подошёл к страшной картине и накрыл ее тканью. Потом посмотрел на Майю и хотел было протянуть ей руку, но девушка отшатнулась. — Пойдем вниз, — тихо и разбито сказал он, — выпьем чаю, поговорим. Если ты знала его, я могу тебе все рассказать. — Что рассказать? — прошептала Майя, нерешительно отходя назад. — Все, что ты не знала о нем раньше, — и он первым направился к двери, — и да, можешь не бояться: тот, кто там нарисован — не Лансер.