Дети Автотрассы 3: Голос солнца

Как во сне, Майя проследовала за ним вниз. Художник шел быстро, сбивчиво, часто оглядывался на нее и что-то тихо бормотал. Чуть не свалившись с хлипкой стремянки, он потёр голову и даже хотел протянуть руку Майе, но та поспешно спустилась сама. Отшельник раздвинул пару мольбертов у окна, смёл с небольшого столика стружку и несколько инструментов прямо на пол, даже не обернувшись на их стук об пол. Откуда-то выхватил пару чашек (из одной, кстати, вытряхнул целый пучок кистей). Все это он делал так быстро и виновато, что Майя сама почувствовала себя неловко. Художник провозился так ещё минут пять, а когда наконец принес сверху дымящийся закопченный чайник, надтреснутую сахарницу, блюдца с ягодами и подозрительно свежим печеньем, две ложки и коробочку с засушенными травами, выглядел ещё более измученным и смущенным. — Извини, гостей у меня не бывает, — пробормотал он, ставя рядом со трехногую табуреточку и присаживаясь на большое перевернутое ведро. Майя, промямлив что-то вроде «Да не-не, ничего, нормально» села на табуретку и почувствовала, как шатко она стоит. — Итак, — вздохнул художник, заливая горстку сухих трав у Майи в чашке кипятком, — птичьи черепушки в той комнате не настоящие, сам из дерева вырезал. Майя неуверенно кивнула. — Да вот, сама посмотри, — и он достал из кармана крохотный птичий череп, с первого взгляда действительно очень похожий на настоящий. Но древесные разводы и желтоватый оттенок быстро разрушали эту иллюзию. Майя повертела череп в пальцах. Какой гладкий, надо же… — Вы знали Лансера, — повторила она. — Да, знал, — тихо ответил он и вздохнул, — причем не просто знал… С этими словами он приложил руки к затылку, чем-то щёлкнул. Майя, до того смотревшая в чашку, вздрогнула и подняла глаза. А художник медленно и осторожно опустил маску, открывая лицо. Майя ахнула. Кожа отшельника была бледной и изрезанной множеством морщин, особенно вокруг единственного видного глаза. Длинное, заостренное книзу лицо окружали темно-зелёные волосы, закрывающие его левую половину. Усталый оранжево-карий правый глаз слабо мерцал из щели глазницы. А подбородок украшала маленькая козлиная бородка, причем тоже зелёная. Художник не был стариком. Но лицо казалось старческим и истощенным. Его взгляд был каким-то неживым, почти безразличным. И всё-таки она узнала этот глаз, эту прядь на лице и этот подбородок. — Меня зовут Алон, — медленно и отчётливо произнес отшельник, — и я брат Лансера. Стало очень тихо. Майя слышала, как за окном накрапывает дождь. Серый свет из окна ослабел, погрузив комнату в полумрак. — Он… Ничего о вас не рассказывал, — неловко нарушила молчание Майя. — И правильно делал, — он взял с блюдца ягоду и стал нервно катать в пальцах. — То есть, — девушка старалась подобрать слова, — у вас что-то случилось? Вы поссорились? — В том-то и дело, что нет, — Алон поправил шарф и сухо кашлянул, — это я навлек на него несчастье, а Лансер даже не подумал злиться на меня… Он никогда ни на кого не был в обиде. В этом было его главное отличие от нас. — Вас? — переспросила она, машинально помешивая чай. — Да, нас было трое. Я — старший, Лансер-средний. А младшим… (тут Алон поморщился, как от зубной боли) Младшим был Флетчер. Это его ты видела там, на картине. Майю передёрнуло при мысли о том страшном холсте. — Флетчер предал вас? — тихо спросила она. — Нет, — Алон мрачно покачал головой, — предал его я. И не просто его. Я предал всё, что он создавал. Все, что он любил. И все, ради чего он жил. Предал я. А наказан был Лансер, который пытался всё исправить. — Вас тоже мучает вина из-за близких? — Майя понуро отвела взгляд, — меня тоже. Моего отца не стало из-за моей глупости. — Ты совершаешь мою вторую ошибку, — Алон зачем-то оглянулся в окно, — нельзя долго сожалеть о прошлом. Особенно в одиночестве. Это тоже медленно убивает. Тебе придется простить себя, если не хочешь превратиться в то, чем здесь стал я. Она только кивнула не глядя: — Вы не расскажете, что тогда случилось? Или вам больно об этом?.. — Ничего, — он немного поерзал на ведре, — и так постоянно об этом думаю. Алон протянул было руку к своей чашке, но потом отдернул и задумчиво начал: — Ты слышала что-нибудь о детях автотрассы? Майя застыла. Перед глазами вспыхнул сон с Рапидом и розовым солнцем в полях, рассказы о солнечных вспышках и Октавии, оранжевые фонари над сумеречной дорогой, уходящие за горизонт. — Да, — кивнула она, — слышала. — Что именно? — Ну… Детьми трассы называют одиночек, которые всю жизнь в пути и ни с кем не дружат, а ещё это какие-то солнечные машины, которые хранят нас от аварий… Алон пристальнее всмотреться ей в лицо. — Ну, вроде бы, — неуверенно добавила Майя. — И ты в них веришь? Она замялась. — Тут сложно сказать. Я никогда их не встречала и… Вдруг Алон усмехнулся. — Что? — она подняла бровь. — Ты видишь уже как минимум третьего, — с невеселой улыбкой ответил тот. На ее изумлённый взгляд он лишь утвердительно кивнул: — Да, мы все втроём ими были — я, Лансер и Флетчер. Мы были детьми трассы, или, как ещё нас называют, санрейсерами. — Солнечными гонщиками, — пробормотала Майя, не веря собственным ушам. — В какой-то степени мы и впрямь были ангелами, — задумчиво сказал Алон, — но скорее призраками. Ты, наверно, пытаешься понять, кто мы на самом деле и откуда беремся? И почему я сейчас здесь, как совсем обычная машина, а не на солнечных дорогах? Майя кивнула. — Видишь ли, — он поправил шарф и из-под него блеснул железный ромбик, — все автомобили когда-то уходят — гибель в аварии, от старости или ещё от чего… После смерти перед тобой стоит выбор — спасать или мстить. Одни уходят из жизни озлобленными на нее, другие хотят сделать её лучше для других. Кто-то хочет приносить в мир счастливые моменты, кто-то — роковые случайности. Те, кто выбрал добро, становятся санрейсерами. А те, кто его не выбрал — воидрейсерами, или по-другому гонщиками Пустоты. Да, я и мои братья были солнечными. Были ими бесчетное количество лет. Мы носились по дорогам со страшной скоростью, танцевали с эхом, пели на закатах и, разумеется, сражались с воидами, не давая им провоцировать аварии. Мы были одновременно и ангелами и призраками. Знаешь, нет ничего лучше ветра в лицо, бесконечных лент дороги, фонарных вспышек, горящего рассветного неба и голоса солнца в душе. Там ты понимаешь, какой на самом деле может быть жизнь. Там перед тобой весь мир, вся вселенная, все чувства и эмоции одним вдохом. Там познается цена всего, что имеешь. И всего, что теряешь. Даже цена самого тебя. Нас видели лишь немногие, и то случайно. И, думаю, я могу назвать себя счастливым в те годы. Да. Точно могу. Алон перевел дух и снова посмотрел в окно. — Стойте… Но Лансер рассказывал совсем не это, — сказала Майя, — он говорил, что до прихода к нам, на базу Исследователя, жил с человеческой семьёй. — Да. Это было уже после того, как… Словом, санрейсером Лансер был очень давно. В прошлой жизни. — А кем он был ещё до того, как стать сан… Ну в смысле солнечным гонщиком, — спросила она. — Не знаю, — ответил он, — самую первую земную жизнь мы обычно не помним, либо помним плохо. Я вот свою не помню. — Получается, он родился обычной машиной, прожил жизнь, умер, стал санрейсером, потом каким-то образом снова оказался на земле, пожил с человеческой семьёй, а уже потом приехал к нам? — недоверчиво спросила Майя. — Не веришь, — догадался Алон, — на самом деле со всеми машинами так происходит. Мы приходим, живём, уходим в мир фонарей, а потом снова приходим в обычный и так бесконечно. И ты никогда не узнаешь, сколько раз перерождалась та или иная машина, кем была раньше и чего хотела. Может, и с людьми так, я не знаю. — А что заставило Лансера и вас вернуться… Ну, на землю? — Майя все пыталась уложить мысли в одну кучу и осознать происходящее. — Флетчер, — мрачно произнес Алон, — и моя ошибка. В комнате стало ещё темнее и тише. Только усилившийся дождь шелестел по деревьям и крыше. — У каждого из нас было свое дело, — продолжил Алон, — я защищал себя и других. Лансер был учителем. Его доброта так и притягивала молодых, ещё неопытных санрейсеров. И не было ни одного ученика, которого он бы не научил управляться с колесами и потоками энергии. — Колесами? — непонимающе спросила Майя. — Да. Мы летаем по дорогам преимущественно в человеческой форме с помощью энергетических колес на ногах. Мало кто задумывается о том, как именно все это происходит, слишком уж сложно. Почувствовать и создать свои колеса трудно, уметь летать на них — целое искусство. А Лансер не только потрясающе летал, но и умел передать это умение другим. Его доброта и чуткость брали любого, он со всеми находил общий язык. — А чем занимался Флетчер? — осторожно спросила Майя. Алон поднял на нее глаза: — Флетчер был учёным. И изучал он не что-нибудь, а воидрейсеров. Она поежилась. — Сначала брат просто искал их слабые места, — художник взял со стола череп, — говорил что хотел мне помочь. Твердил что надо лучше знать своих противников необходимо для сражений. А я уже знал о них главную вещь: к воидам можно подходить только чтобы устранить. Только с оружием. И желательно так, чтобы они заметили тебя когда ты срезаешь им колесом бошки. Иначе сам останешься без головы. У воидов опасно всё — они сами, их голоса, их мысли, их песни, их культура (Алон зажмурился и замотал головой). Но кто же меня слушал? Флетчер всего себя посвятил изучению этих уродов. Целыми днями просиживал у себя, что-то писал, рисовал, чертил, нашёптывал. Я как мог пытался его вразумить, говорил что это не приведет ни к чему хорошему, что Флетчу надо завязывать. Но он видел во мне только жестокого и беспочвенного критика, который плевать хотел и на своего младшего брата, и на его старания. Флетчер не слушал. И с каждым днём всё больше на меня злился. Алон замолчал. Потёр голову и тихо вздохнул. — Ты бы пила чай, остынет, — неожиданно пробормотал он а затем продолжил: — Наверно мое волнение и недоверие передались остальным. Другие санрейсеры тоже стали сторониться Флетчера. Он становился все одержимее этими чертовыми воидами, целыми днями не появлялся, пропадал неизвестно-где, а когда возвращался кидал к моим ногам тысячи разных фактов об осточертевших мне существах в надежде на мой восторг и похвалу. А я в боях видел, что такое воиды. Мне хватало их там, в перестрелках и резнях, где каждое неверное движение, каждый лишний взмах рукой могут стоить жизни тебе и твоим друзьям. Я уже не мог выносить его лекции. Художник нахмурился. Он начал едва заметно дрожать. — Может больше не будете рассказывать? — робко предложила Майя. — Нет-нет, я должен закончить, — отмахнулся отшельник, — так вот, как я уже говорил, Флетчера никто не слушал. Никто кроме Лансера. Брат делал все чтобы поддержать этого горе-ученого, как будто не понимая что этим только всё усугубляет. Но я не мешал ему. Они оба были моими братьями. И мне было страшно представить что будет, если я прямо выскажу Флетчу, что все, чем он занимается — бред, и бред опасный. Его это убило бы. Я бы все испортил. И я понадеялся что Лансер с его подходом сможет образумить Флетча. Но он не смог. Майя сглотнула. — Последней каплей стало появление младшего на праздновании Зимнего Солнцестояния в костюме воидрейсера, — хрипло произнес Алон, — Флетчер объявил что изучил наших врагов полностью. Теперь он знал все их легенды, сказки, даже историю. Он сказал что отныне мы можем их не бояться, но главное… Главное не это. Флетчер внезапно, перед всеми, публично объявил что воидрейсеры якобы не злые и что их мотивы можно понять. Понять мотивы тех, кто ежедневно уносил тысячи человеческих и автомобильных жизней. Тех, кто убивал наших родственников и друзей. Он сказал что мы можем установить с ними мир. И всё, что нужно — наше доверие к нему. Тогда Флетчера ещё кто-то с издевкой спросил, хотел бы он сам стать воидом. Наверно именно тогда Флетч наконец-то осознал: никому здесь не было нужно то, что он делал. Мы все спокойно жили без знаний о том, какие сказки есть в Пустотном фольклоре, что гонщики Пустоты едят на завтрак и какими способами убивают пленников. Поняв что сторонников у него нет, Флетчер попытался ухватиться за Лансера. Он был его последней надеждой. Но тогда брат по-настоящему испугался. Он стоял рядом со мной, смотрел на Флетчера в воидовских лохмотьях и оберегах, и не знал как поступить. Флетчер спросил Лансера, с ним ли он. Хочет ли Лансер всё поменять, хочет ли он попробовать выйти на контакт с воидами. И брат сказал, что не хочет. В этот момент за окном пронеслась белая вспышка и ощутимо громыхнул гром. Майя нервно дернулась. — Гроза? Почти зимой? — пробормотал Алон, — очень странно… Так вот, Лансер сказал нет. А что было после я помню плоховато. Он снова ссилой потёр голову и поморщился. — Помню как долго Флетчер смотрел на всех нас. Уже тогда я увидел в его взгляде безумие, но остановить не смог. Внезапно Флетч глянул на Лансера. И я понял ЧТО сейчас произойдет. Молния за окном сверкнула снова. Майя испуганно зажмурилась. — Не бойся, громоотвод я сделал, — Алон сжал в кулаке птичий череп, — Флетчер кинулся на брата и закричал «Предатель!». Одновременно с ним что-то случилось — во все стороны почему-то брызнула кровь, Флетчер заорал, но не остановился. У меня не было времени думать — я бросился ему наперерез и смог отбить младшего в сторону, чтобы дать Лансеру, санрейсерам и ученикам, которые тоже там были, время улететь. Мы откатились далеко от толпы. Я не желал ничьей помощи, это был мой бой по моей вине. Флетчер был в бешенстве, он не давал мне ни секунды передышки. Он бил и резал, крича слова, которые никогда раньше не произносил даже шепотом. Мой брат. Это был мой младший брат. В какой-то миг я случайно встретился с ним глазами. Тогда и увидел то, что сейчас на картине. У Флетчера произошла неполная трансформация. И он затмился. А затмившийся санрейсер — это уже настоящий воид. Безповоротно. У меня больше не было брата. Его увлечение в конце концов сделало то, чего я так боялся. В этой схватке меня смертельно ранили и я не знаю, чем все кончилось. Убитый санрейсер перерождается на земле, но очень далеко от места смерти. И почти ничего не помнит, постепенно вспоминая всё во время земной жизни. Если ты говоришь о человеческой семье и ещё о чем-то — значит Лансер попал на землю тоже очень давно. Скорее всего из-за Флетчера. — Ланс постоянно закрывал один глаз, — вдруг вспомнила Майя. — Значит точно Флетчер, — тяжело вздохнул Алон, — мне за секунду до смерти он сделал то же самое. И указал на свою прядь волос. — Да, но… В том и странность, что глаз у него был в порядке, я видела, он мне показывал, — возразила она. — Так и должно быть, это невидимая рана, — кивнул Алон, — но таким глазом на мир долго смотреть нельзя. Можешь затмиться или ещё что похуже. Это воидовская отметина. И она не уходит с перерождением. Майя устало поежилась. — А теперь здесь, на Кавказе стали часты случаи красных фонарей, — мрачно произнес отшельник, — воидрейсеры зажигают их и это свечение, не заметное для людей, путает и разрушает сознание машины. Автомобили могут ни с того ни с сего потерять управление или вспыхнуть прямо на ходу. Я и сам это видел. Значит пустотников становится больше. Больше всего я боюсь, что Флетчер всё-таки примкнул к ним, и не просто примкнул, но и стал предводителем большой группировки, а теперь собирает сторонников из мертвых и живых. Но я больше не санрейсер, я простая машина, которая ничто против воида. Так вот и сижу здесь — один, бесполезный, стыдящийся даже лицо показывать. Я потерял обоих братьев. Моя чёрствость сделала из Флетчера гонщика пустоты. Так ненавижу все тут — этот лес, этот дом, эти картины, которыми когда-то пытался отвлечься… Иногда мне хочется достать верёвку с мылом. Но самоубийцы санрейсерами не становятся. А пополнять ряды воидов я не хочу. Снова повисла тишина. — Запомни, — вдруг очень серьезно сказал Алон, — есть два символа, которые надо различать. Вот этот (он вынул из кармана железное кольцо, похожее на руль с кружком в середине) — знак солнечных гонщиков. А вот это (положил на стол такой же символ, но без кружка) — эмблема воидрейсеров. Радуйся если увидишь первый и беги как можно дальше, если обнаружишь второй. Вдруг Майя побледнела. — Да, на двери в комнату с картиной у меня был знак пустотников, — кивнул Алон, — это как раз чтоб не заходили. Многие машины в Затмении видят этот знак и запоминают его, ассоциируя с чем-то плохим. Майя недоверчиво на него покосилась, но кивнула. — Мне очень жаль что так случилось, Алон, — сказала она после некоторого молчания, — даже не знаю, что… — Ничего, — прервал ее тот, — ничего не говори, сам все знаю. Он поднялся и направился к выходу. Скрипнула и хлопнула дверь. Майя осталась одна посреди заваленной картинами комнаты. Голова болела и кружилась от открывшейся ей истории. Чай на столике совсем остыл. И только тут до нее дошло: когда она прощалась с Рапидом, у него на руке был руль… Санрейсерский руль.