Дети Автотрассы 3: Голос солнца

Грохот, свет, взрыв… Все произошло так быстро. Настолько быстро, что когда перед ним открылась пустая вечерняя трасса, он ещё долго с непониманием озирался вокруг, ища Майю. И только когда перед ним возник Лансер — настоящий, светлый Лансер — Таксист понял всё. Солярис опустил голову и, не глядя на него, тихо спросил: — Так я умер? И ничего уже не сделаю? Лансер вопросительно моргнул. — О чем ты? — Я виноват перед множеством людей и машин, — Солярис вдруг поднял на него взгляд, — но перед одной девочкой особенно. Слишком поздно очнулся. — А как ты хотел бы искупить вину? — Лансер смотрел пристально и печально. — Вернуть то, что отнял. И просто то, что она потеряла. Но теперь это невозможно, — Солярис устало вздохнул и побрел прочь. — Знаешь, Рапид тоже здесь, — негромко сказал Лансер, — и он тоже чувствует вину перед ней. Солярис вопросительно обернулся. — Рапиду пришлось оставить Майю, когда она в нём очень нуждалась, — вздохнул Лансер. — Хочешь сказать, она любила его? — прищурился Солярис. — Да. А Изгой убил его. — Не удивлён, — мрачно протянул Солярис, уходя прочь, — знаешь, я хочу остаться с вами, Лансер. Не пойду к воидам. Тот кивнул. — У санрейсера есть три шанса, — вдруг сказал Лансер. Солярис обернулся. — Что? — У каждого из нас есть сила, чтобы воскресить троих, — Лансер подошёл к нему, — один шанс — для родственника. Один — для пары. Тут он непривычно горько вздохнул: — И ещё один — для себя, Солярис. При первой смерти мы, как фениксы, возвращаемся. Глаза Соляриса медленно расширились. — Я бы попросил тебя не делать этого, — сказал Лансер, — эти шансы нельзя тратить все и сразу, они точно понадобятся тебе в будущем. Но думаю, что нужнее, чем сейчас, они уже не будут. — Три. Мне как раз хватит, — прошептал Солярис, — пожалуйста, позови Рапида. — Хорошо, — кивнул Лансер и пропал, а миг спустя вернулся с зеленоглазым юнлингом. — Ну, привет, напарник, — усмехнулся Солярис, — как ты здесь живёшь? — Неплохо, — он откинул со лба прядь волос, — много ты дров наломал на земле? В этот момент откуда-то из воздуха вышла светлая девушка с нежно-розовыми колесами и стрелкой Школа. — Да, Октав, я сейчас, — обернулся к ней Рапид. — Нет-нет, я к вам, — улыбнулась она, — привет, Солярис. Тот на секунду странно вздрогнул и болезненно сжался, но потом тихо улыбнулся и почти прошептал: — Привет, Октавия. — Так зачем позвал? — Рапид почесал шею. — Прости, дружище, — Солярис сделал к нему шаг, — но рановато ты сюда пришёл. Рапид сразу перестал улыбаться: — Обьясни-ка. — У тебя на земле кое-кто остался, — Солярис хмыкнул, — жалеешь же, не прикидывайся. — Майя? — Рапид заволновался, — ты что этим сказать хочешь? Октавия вдруг обернулась к Лансеру, стоящему в стороне. Тот только молча кивнул. — Не бойся, Рап, — улыбнулась она, — Солярис прав, тебе ещё рановато на небо. Иди, братишка. А я послежу за вашей удачей. — Стойте-стойте, да о чем вы все? — Рапид непонимающе глядел то на неё, то на Соляриса. — Да так, — Таксист вдруг снял с пояса кастет и, снова усмехнувшись, протянул Рапиду, — передай Майе. Пусть закопает его где-нибудь. И ещё… Тут он посмотрел ему прямо в глаза. — Скажи ей, что мне очень жаль. — Жаль что? — Рапид взял кастет и почти испуганно посмотрел на него. — Что не сказал ей это лично, — и с этими словами Солярис взял его за руку и сильно сжал в кулак, — живи, Рапид. И береги её. От его стиснутых пальцев стало разгораться золотое свечение. Фонари вокруг вспыхнули и зажглись, как десятки солнц. Кажется, только сейчас Рапид все понял. — Спасибо, Солярис… Его голос начал растворяться в вихре голоса — голоса солнца. Оно пело для него. Пело, зажигая фонари и даруя жизнь — ещё одну из миллиардов других. Живой, яркий свет, бил со всех сторон и Солярис ощущал его тепло. В нем были ветра с живых полей, сигналы живых машин, шум живых деревьев, песни живых птиц, смех живых людей. Все это он когда-то чувствовал и не замечал, а теперь… Что ж, пусть это чувствует тот, кому это нужнее. Тот, кто сможет это ценить и любить. — Мне жаль, Майя. Солярису хотелось зажмуриться. Но он наоборот шире открывал глаза, почти ничего не видящие от вспышек и вихря медового света. Ему хотелось увидеть лицо Рапида. Наверно, в последний раз. И запомнить как можно лучше. Так бывает, когда смотришь на что-то привычное, и чего больше никогда не будет. — Пока, напарник, — прошептал Солярис. Фонари погасли. Потух и свет перед ним. Рапид пропал. И что-то внутри Соляриса — холодное, болезненное, тяжёлым камнем рухнуло куда-то вниз. Он пошатнулся, но вздрогнул, когда почувствовал теплые нежные руки на плечах. — Ничего, это всегда так, когда оживляешь, — тихо сказала Октавия, поднимая на него глаза. — Спасибо, — пробормотал тот, уже плохо осознавая, что происходит. Светлые глаза Октавии смотрели на него. Октавия… Нежная, добрая, сильная. — Помнишь, ты предложила мне уехать от Краснофарого, — он не отводил глаза, не замечая, как руки сами протянулись к ней. — Помню, — она, как в полусне прижалась к нему, коснувшись лбом его щеки. — Я же убил тебя тогда… — Нет. Ты не любишь убивать. Ты спас меня. — Спас?.. — Спас. Он гладил ее волосы дрожащими с непривычки пальцами, ныряющими в светлые волны прядей. Почему он никогда не делал ничего подобного? — Ты обещал вернуть ее родителей, — вдруг сказала Октавия, — пойдём. — Нет-нет, — он чуть отстранил её, — здесь я сам. Скоро вернусь, подожди меня, хорошо? Она только кивнула.

***

Майя проснулась от того, что один из попугайчиков, жёлтый с четырьмя черными пятнышками на левой щеке, теребил её за волосы. — М-м, ну что там?.. — она вяло поднялась, — эй, слушай, когда я в прошлый раз последовала за попугаем, он… Но тут волнистик так сильно ущипнул ее за щёку, что пришлось послушаться. Попугайчик нервно перелетал с места на место, постоянно глядя в окно, а потом, когда понял, что Майя изрядно тупит, с трудом притащил ей ее варежку. — Хочешь, чтобы я вышла на улицу? — прищурилась Майя. Попугайчик закивал. — Ой, ну фиг с тобой, — проворчала она и принялась одеваться. Ещё минуты две спустя Майя тихонько спустилась по лестнице в безлюдную гостиную, прокралась в прихожую мимо часов, показывающих одиннадцать, прислушалась к храпу Лесника сверху и выскользнула на крыльцо. И вот тут, на крыльце, застыла на месте. Сердце на секунду просто пропало, а потом, опомнившись, забилось, и будто бы облилось чем-то горячим. Глазам стало жарко, в них помутилось от накатывающих слёз и Майя, не в силах больше стоять, с коротким, сдавленным писком кинулась вперёд, прямо по снегу, прямо в тапочках. В утреннем золоте, по свежим сугробам, к дому шло трое. И эти трое были самыми дорогими ей людьми на всей планете.

***

Солярис вернул их. Он хотел уже было отправиться назад, к Октавии и Лансеру, но что-то остановило. Когда-то давно Солярис видел в воспоминаниях Лансера большой сосновый лес, залитый закатом. Нет, не лес, где жил След, там сосны другие, прямые и одинаковые. А здесь деревья, будто выдохнув с облегчением, раскинули мощные ветви вширь, покрыв крутые холмы. Солярис таким все и запомнил. Таким оно и оказалось. Он очутился в этом лесу и прямо там же, где появился, упал навзничь в густую траву у подножия сосны, на склоне одного из холмов. Едва шелестел ветер в кронах. Качались над головой травинки. Ползали по голым ладоням муравьи, билось сердце. Где-то неподалеку слышались голоса и смех ребятишек, голоса взрослых, кажется, лай собаки. Но его здесь не мог видеть никто. Ветер погладил щеку, тронул волосы. Оранжевая божья коровка проползла по рукаву куртки. Где-то очень далеко задумчиво и грустно каркнул лесной ворон. Поближе отозвалась кукушка — мерно, вкрадчиво. В ее негромких «Ку-ку, ку-ку!» было что-то живое и вечное. Люди говорят, кукушка знает, сколько тебе осталось. Интересно, кому она считает сейчас? Он лежал в траве и долго, неотрывно смотрел, как в вечерней синеве качаются далёкие темные вершины сосен с золотыми стволами. Темные рукава веток терялись в малахитовой хвое кроны, почти черной рядом с медовыми чешуйками, дрожащими на ветру. А там, под самой кроной, высоко-высоко, трепетала белыми крылышками какая-то птичка, перелетая с ветки на ветку. — И я когда-то так легко мог у кого-то забрать все это… — прошептал Солярис. Он не видел, как на соседней сосне, на самой-самой верхушке посверкивает пушистая красная искорка. Попугайчик долго задумчиво смотрел на Соляриса. А потом встряхнулся, почесался и растворился в воздухе. Солярису помощь была уже не нужна. Он закрыл глаза. Рука привычно нащупала на поясе ручку кнута и вдруг замерла и отдернулась, будто от ожога. Солярис взял кнут, чуть повернул, чтобы солнце прошло узким бликом по черной ручке. Потом встал и огляделся. Совсем неподалеку внизу протекала речка. Солярис ещё раз посмотрел на кнут, но почти сразу отвёл взгляд. А потом размахнулся. С негромким всплеском черная ручка кнута опустилась на дно. Подхваченная течением, прокатилась по илистому дну, поднимая пузыри и немного мутя воду. Потом уперлась в какую-то корягу и остановилась навсегда. Солярис лег обратно. И лежал долго-долго, будто целую жизнь. Понимал. Признавал. Прощал.