Сентиментальные дни

«Октябрь, 14, 1942 год»

      Они встретились на следующий день в том же самом месте — возле Выручай-комнаты. Том немного удивился, завидев поджидающую его Гермиону, которая задумчиво смотрела в окно, опираясь на подоконник. Издалека он с минуту наблюдал за ней, пристально рассматривая, как её лицо сначала хмурилось, а потом приобретало безмятежный вид — видимо, она уже не рассчитывала застать его здесь.       Том очень тихо подошёл к Гермионе и положил ладонь ей на плечо, отчего она вздрогнула, но не торопилась поворачиваться — точно знала, что это мог быть только Риддл.       — Я не просил ждать, — спокойно произнёс он, вглядываясь в её профиль.       — Тебе не нравится, когда решения принимают за тебя, — тихо ответила Гермиона, продолжая смотреть в окно, не обращая внимания на держащую её ладонь.       Том нахмурился, осознавая, что она была права. Без его указаний она ворвалась в его прошлое, тем самым давая понять, что это был только её выбор и только её решение. И для него это оказалось малоприятным.       Он не заметил, как сильнее сжал ей плечо.       — Зачем ты пришла? — с прохладой в голосе поинтересовался Том.       — У меня есть выход? — невинно спросила Гермиона.       Она медленно повернулась к Тому, не смутившись от того, как близко оказалась перед ним. Вздёрнув немного голову из-за того, что тот был намного выше её, Гермиона смело взглянула в тёмные глаза, отразив тень презрения. В отличие от неё Том почувствовал, как эта близость пошатнула его внутреннее равновесие — что-то опять неприятно защёлкало внутри.       — А зачем ты пришёл сюда? — не дождавшись ответа, продолжила Гермиона, пытливо не отводя взор.       Взяв себя в руки, Том горько усмехнулся, отметив, что та достаточно прямолинейна в своих мыслях. Возможно, так она подавляла в себе непрошеные эмоции? То, что с ней происходила какая-то, а может быть, подобная, что и с ним, чертовщина, было фактом, только почему-то она стойко или беззаботно к этому относилась.       — Если я скажу, что просто проходил мимо, ты же не поверишь, — с лёгкой улыбкой отозвался Том, выдерживая её колючий взгляд.       — Ты пришёл, потому что где-то в глубине души надеялся, что я жду.       Том услышал, как голос Гермионы слегка дрогнул, и теперь он убедился в домыслах: она собрала всё своё мужество, чтобы стоять рядом с ним и так нагло смотреть ему в глаза.       — Ты меня обезоружила, — мягко произнёс он в своей обворожительной манере, рассчитывая на то, что та не сдержит хладнокровия, и всё мужество треснет и рассыплется осколками ему в ноги.       Он не ошибся. Лицо Гермионы дрогнуло, а в глазах появилась тень испуга и непонимания. Она увлажнила пересохшие губы и взволнованно посмотрела на него, но, не выдержав игривый и одновременно жестокий взгляд, опустила немного голову, и Том почувствовал, как её плечо напряглось под его ладонью. Теперь он чувствовал себя хозяином положения, радостно отметив, что иллюзорный маленький триумф волшебницы был повержен.       Однако стоило отметить, что она держалась неплохо.       — Перестань использовать свои фальшивые трюки, — несмотря на всё, твёрдо ответила Гермиона, скинув чужую ладонь со своего плеча.       — Не будь так жестока, — в том же мягком тоне продолжал издеваться Том, проводя ладонью по всей длине её руки, едва касаясь рукавов мантии, однако та это ощутимо почувствовала. — Не отрицай, что сейчас моё обходительное поведение более чем приятно.       — Твои замашки на меня не действуют, — хмуро ответила Гермиона, сделав шаг назад от Риддла.       — Неужели? — Том на шаг приблизился. — Ты боишься.       — Тебя? — громко фыркнула та и поморщилась.       — Я думаю, что сейчас ты больше боишься себя.       Гермиона подняла взгляд на Тома с раздражением, несколько секунд сверлила тёмные глаза, выражая тем самым всю свою неприязнь, и, вскоре отвернувшись, уверенно прошагала к стене. Через несколько секунд в ней появилась знакомая дверь, а за ней та самая комната, в которой они несколько дней назад провели очень рациональный разговор. Том подошёл к Гермионе, они переглянулись и вошли внутрь помещения.       Перед диваном Том остановил рукой Гермиону, схватив её за запястье, не давая присесть.       — Чего же ты боишься, Грейнджер? — тихим серьёзным голосом спросил Том, окинув её оценивающим взглядом.       — Ты же сказал: я боюсь себя, — пожав плечами, ответила Гермиона с неожиданным спокойствием.       — Боишься своей реакции на мои неоднозначные жесты, — поправил Том.       — Мы же оба знаем, что это чистой воды фарс! — с ноткой злости ответила Гермиона. — И я на него не поддамся.       — Почему ты исключаешь возможность, что ты, например… понравилась мне? Что я влюбился в тебя? — с вызывающей улыбкой поинтересовался Том, с любопытством разглядывая Гермиону.       Неожиданно для него та громко рассмеялась, всплеснув руками. Отпустив руку, Том в изумлении глядел на Гермиону, хмурясь сильнее с каждой секундой. Внутри что-то неприятно кольнуло.       — И что тебе показалось смешным? — ледяным тоном поинтересовался он.       — Влюбился?! — та не могла успокоиться, но когда это получилось, она насмешливо продолжила: — Ох, не надо меня так смешить, Том! Если бы ты знал будущего себя!..       Гермиона опять залилась смехом.       — По-твоему, я настоящий деспот в этом деле? Не способен полюбить какую-нибудь красавицу? — стальным голосом перебил её Том.       Вдруг Гермиона приняла серьёзный вид, её нос наморщился, а взгляд ожесточился.       — Тебе не нужна любовь, — с презрением ответила она. — Тебе ничто не нужно кроме силы и величия.       Наступила гнетущая тишина. Оба ожесточённо глядели друг на друга.       — Значит, вот какого ты мнения обо мне, — медленно заговорил Риддл, лихорадочно соображая.       — Это так и есть.       — А как же та девушка, что держала меня под руку в твоём воспоминании?       — Люсия? Бедная девочка влюбилась в тебя, а ты ею движешь, как кукловод за кулисами, — с отвращением отозвалась та.       — Значит, не могу влюбиться? — почти прошипел Том: этот факт почему-то невообразимо раздражал его, да и как она могла рассуждать о его чувствах, не зная толком его?!       — Конечно, нет! Ни разу за всю свою жизнь!       От нахлынувшей злости Том начал тяжело дышать, а взгляд неестественно потемнел, словно приготовился сожрать осмелевшую девчонку.       — Как ты можешь утверждать это, не зная меня и годы моей молодости?!       — Так всё-таки тебе знакомо это чувство?       Том сначала подумал, что она издевается, но понял, что всё-таки испытывает искреннее любопытство, которое его обескуражило. Он был готов уже сказать, что всё это девичьи глупости, но быстро сообразил, что тогда подтвердил бы слова Гермионы о его неспособности любить. Она ловко загнала его в тупик, задавая такой вопрос, ответ на который теперь не мог быть развёрнутым и логичным, отражающим его настоящие интересы.       — Нет, не знакомо, — наконец произнёс он и внезапно почувствовал себя ужасно уязвлённым.       Гермиона склонила голову набок и стала пристально изучать очертания Тома, словно пытаясь найти в них что-то важное и необходимое.       — А ты, видно, уже успела в ней разочароваться, — перешёл он в наступление, пытаясь так же отыграться на ней.       — Не твоё дело, — Гермиона демонстративно отвернулась и присела на край дивана.       Понимая, что, кажется, попал точно в цель, Том шустро присел рядом и продолжил донимать её с ехидной улыбкой.       — Юная волшебница уже успела обжечься об волшебника? Какая жалость!       — Жалость это то, что ты остаёшься чёрствым, холодным и трусливым!.. Ты всего лишь боишься оказаться покорённым чувством, которое пробуждает в человеке его светлую сторону сущности. Боишься чувствовать себя равным другому — тому, кого бы ты мог любить так же, как любят тебя.       Том сдержанно выслушал размышления, качнул головой, приблизился к лицу Гермионы, чуть ли не соприкасаясь с ней носами, отчего та вздрогнула и со смесью противоречивых ощущений замерла, после чего с вежливой улыбкой елейным голосом ответил:       — Знаешь, почему я не люблю? Потому что некого любить. Все девчонки одинаковые: пустые, глупые, неинтересные! Они только и думают, как овладеть мной, затащить меня в постель и получить неслыханное удовольствие! Только и думают, как заставить своих подружек завидовать им, похваставшись перед ними, как я случайно кого-то из них задел плечом, улыбнулся или хотя бы взглянул в их бесстыжие, полные сладострастного желания глаза! Они так низки и ничтожны, что тошнит от одного их вида, от одного их слова или жеста! Меня тошнит от одной мысли, что с одной из них я могу сходить на свидание. Ты понимаешь меня, Грейнджер? Понимаешь?       Гермиона неотрывно смотрела на него, наблюдая то за вспыхнувшими глазами, то за тем, как изгибались тонкие губы, и когда Том замолчал, он поморщился, достаточно резко отпрянул от неё и отвернулся, а та ощутила, как внутри проснулось злорадство. С нескрываемой насмешкой она наклонилась так, чтобы видеть лицо Тома, и произнесла:       — Ты просто не нашёл ту самую, что нужна тебе. А может и нашёл, но отказываешься серьёзно воспринимать её. Ты же настолько тщеславен, что никогда не признаешься в своей слабости. Ведь я знаю, что для тебя эти чувства всего лишь слабость, которая может загубить…       — А разве нет? Разве не может загубить? — Том повернулся к Гермионе, и она выпрямилась, отдалившись от хмурого лица.       — Любовь предполагает какие-то жертвы… — возразила та высоким голосом, вцепившись пальцами в края дивана.       — Тогда на какой чёрт она нужна?! — тот также повысил голос.       — Я же сказала, что тебе не понять в ней ничего! — воскликнула Гермиона.       — А ты в ней уже что-нибудь поняла?       Та открыла рот, чтобы что-то возразить, но, осознав вопрос, в замешательстве продолжала молчать и пристально смотреть в тёмные глаза. А что ей ответить на этот вопрос?       Том в ответ вперился в неё глазами, улавливая каждый её жест, из-за чего, не сумев выдержать напористый взгляд, Гермиона отвернулась, понурив голову.       — Ты просто не встретил нужную, — тихо произнесла она.       — Ты хотела сказать достойную…       — Достойную?! — резко вскинула голову Гермиона, в изумлении взглянув на собеседника, а глаза загорелись огоньками, предвещающими, что теперь она так просто не отступит от своих слов. — Достойную! С твоими-то запросами ты думаешь такую найти?       — Ты сейчас сама подтвердила мои слова, что все девчонки глупые и пустые!       — Что?! — Гермиона на эмоциях подскочила с дивана, гневно впившись взглядом в Риддла. — Ты просто ищешь несуществующий идеал!..       — А разве я много прошу для идеала? — Том тоже поднялся, но был куда более сдержан, чем та.       — Сомневаюсь, что это только ум и красота! — съязвила та.       — Конечно! Она не должна быть похожа на всю эту массу шлюх, которые только обращают внимание на мою внешность! — воскликнул Том.       — А на что ещё обращать внимание в тебе, если твой внутренний мир абсолютно ужасен и непривлекателен?!       — Да как ты смеешь так говорить, грязная чертовка?! — зашипел Том, подойдя вплотную к Гермионе и опустив к ней голову, прожигая взором. — Гриффиндорская шлюха! Откуда тебе знать о моём внутреннем мире?!       У Гермионы исказилось лицо: от гнева задрожали губы, в глазах появилась мутная пелена. В порыве злости она попыталась оттолкнуть от себя Тома и, задыхаясь от ярости, сдавленным голосом зашипела в ответ:       — А откуда тебе знать, шлюха я или нет? Раз ты так прекрасен весь из себя, то почему не завёл семью и не попытался занять пост министра магии, который тебе все сулили? Почему ты пошёл по кривой дорожке, Риддл?       — Может из-за твоего любимого дружка, которого я почему-то пытался прикончить? — продолжал шипеть Риддл. — Кстати, не расскажешь мне, с чего бы это вдруг?       — С чего бы это? Ты сам недавно сказал, что я ничего о тебе не знаю! Вот я и не знаю!       — Годовалый ребёнок вывел меня из себя так, что я наточил на него зуб?!       — Это случайность! — отрезала Гермиона.       — Случайность?! — воскликнул Том, едва сдерживая гнев. — Ты хочешь сказать, что я убивал всех подряд без разбора?! Случайно наткнулся на дом твоего Поттера, прикончил его родителей, а мальчишка, не умеющий ещё даже разговаривать, оказался мне не по зубам?!       Гермиона молчала, лихорадочно соображая, что ответить. Том обратил на это внимание и насмешливо улыбнулся, снова приблизившись к ней вплотную.       — Ты убийца, Риддл! И это не удивительно, что ты ворвался в дом Поттеров! — жёстко отчеканила Гермиона, скрестив руки на груди, словно выставляя невидимый блок при вторжении в её личное пространство.       — И долго ты будешь мне врать, что это случайность? — с искажённой угрожающей улыбкой поинтересовался тот, внимательно разглядывая лицо собеседницы.       Чтобы полностью привести Гермиону в смятение и заставить говорить всю правду, он решил действовать со всей своей нахальной жестокостью. Том медленно провёл рукой по волосам Гермионы, которая тут же ошеломлённо уставилась на него, но ожидаемой реакции от неё не последовало. Вместо этого она дёрнулась и треснула его по плечу.       — Убери свои руки от меня! — ядовито бросила Гермиона, скривившись от отвращения и отвернувшись.       Том тут же обезумел от нахлынувшего гнева. Пальцами он нырнул в пышные каштановые волосы, сжал их в кулак и дёрнул на себя, заставляя Гермиону повернуться к нему лицом. Та взвизгнула от боли, схватившись за руку Тома, держащую её волосы.       — Тварь! А ну говори, почему я преследовал мальчишку! — властно заговорил Риддл, повысив голос.       Из глаз полились слёзы от нахлынувшей боли и злости. Голова ужасно заболела, и казалось, готова вот-вот взорваться. Она пыталась высвободить волосы из рук Тома, била его по запястьям, пыталась оттолкнуть, но всё было бесполезно. Затуманенный яростью разум напрочь спрятался в задворках сознания, и теперь она совсем потеряла самообладание.       — Отвечай! — как раскат грома звучал голос Тома сквозь громкую пульсацию крови в висках, и тут же Гермиона почувствовала, как её лицо обожгла хлёсткая пощёчина.       Но она не думала просто так сдаваться: схватилась за руку Тома и зубами впилась сквозь мантию в его руку.       — Сука! — выругался тот.       Том ослабил хватку на несколько секунд, но этого вполне хватило, чтобы высвободить волосы из плена и отскочить на безопасное расстояние от Риддла. Пелена слёз мешала улавливать каждое его движение, но она была точно уверена: пришло время использовать магию, ведь теперь их перепалка перешла в кое-что серьёзное, отчего Том ни за что не отступится, а Гермиона отступать тоже не собиралась. Оба как по команде выхватили палочки, сверля друг друга свирепыми взглядами.       — Думаешь, сможешь справиться со мной? — со всей жестокостью произнёс Том, глаза которого запылали огнём.       Гермиона сделала выпад и произнесла простое заклинание, но Том резко отбил его, на что та начала упорствовать, мгновенно атакуя обезоруживающими и оглушающими заклятиями, но тот проворно их отбивал, медленно расплываясь в самодовольной улыбке. Это ещё больше разозлило Гермиону, но она остановилась.       — Ты слишком самоуверен в себе, Риддл! — со злостью грудным голосом воскликнула Гермиона. — Делай что хочешь, но я не расскажу тебе ничего!       — В самом деле? — наигранно удивился Том, крутя в руках палочку.       Но не успела Гермиона что-то ответить, как цветные вспышки посыпались в неё. Едва успев увернуться, она зашла за кресло и приняла защитную позицию, но с каждым заклинанием становилось сложнее отбивать следующее, сил оставалось мало, реакция стремительно уменьшалась. Том хорошо владел невербальной магией и с напором наступал на Гермиону, а она, в свою очередь, сдавала позиции. Он добился того, чтобы та вышла из-за предметов интерьера, и они оказались напротив друг друга: Гермиона приготовилась получить поражающее проклятие, зажмурив глаза, но Том не бросил, опустив палочку.       — Глупая девчонка! — Том явно терял терпение от того, что та была способна ещё бороться с ним. — Лучше прекрати всё это и расскажи!       Та, осознав, что её не добили, резко бросилась за диван, направив палочку снова на Тома.       — Ни за что! — воинственно ответила Гермиона, и вспышки заклинаний продолжили летать по комнате.       Она изо всех сил уворачивалась и отбивала лучи, как вдруг в ход из палочки Риддла пошли непростительные заклинания. Рассудок моментально отрезвел от твёрдо произнесённого «Круцио», ведь всё стало ещё во много раз серьёзнее, чем она полагала. А что если он её тут же прикончит?       Смертельный испуг прибавил сверхъестественных сил, и теперь она отчаянно дралась с Томом, не замечая, как отскакивали от стен заклинания и как со звоном разбился красивый хрустальный сервиз, стоящий на камине. Куча стекла высыпалась на Гермиону, крупные осколки безжалостно впились в её руки от настигнувшего их заклятия Тома, который просто воспользовался ситуацией, зачаровав хрусталь. От боли силы куда-то исчезли, ноги стали ватными.       Мгновение, и палочка волшебницы выпала из рук, а сама она с громким звериным визгом рухнула коленями на осколки хрусталя. Миллионы тонких иголок впились в неё, тысячи клинков вонзились в каждую клетку тела, словно при этом ковыряя нанесённые раны. Боль была настолько невозможной, что всё темнело в глазах, и она припала к холодному полу, издалека услышала напряжённый леденящий душу голос:       — Говори! Почему я хотел убить его?!       — Нет! — взвизгнула та, захлёбываясь слезами.       — Отвечай! Круцио!       Стало ещё больнее, но Гермионе подумалось, что такое невозможно. Куда ещё больнее-то? Словно раскалёнными мечами уродовали её тело. Пребывая в невероятных муках, она забрыкалась на полу, стуча об него ногами, затем перевернулась и начала расцарапывать пальцы о шершавые плиты, не замечая, как мелкая стекольная пыль впивается в кожу и режет её.       Комнату заполнили сдавленные рыдания и дикий болезненный вой.       Сколько длилась эта ужасающая агония? Не в силах терпеть это, она принялась умолять мучителя остановить эту пытку.       — Нет! Не надо! Прошу тебя! Я скажу! Только… прошу!       Ярость Тома постепенно растворялась в муках волшебницы. Чувствуя вначале удовлетворение от причиняемой боли, он ощутил, как оно превратилось во что-то неприятное и тошнотворное. Рассудок прояснялся от вида страданий Гермионы, которая уже успела сломать ногти и исцарапать пальцы в кровь, дрожа в конвульсиях от душераздирающей боли, принесённой разбитым хрусталём и его проклятием.       Он медленно опустил палочку и внимательно стал разглядывать её.       — Прошу… — прошептали пересохшие губы, а глаза жалостливо закатились, обильно покрываясь пеленой слёз.       Гермиона не заметила, как всё неожиданно исчезло, но в теле заскрипела тягучая тупая боль, разливаясь по организму, как жгучая лава — медленно и обжигающе. Она не чувствовала своих окровавленных пальцев и практически ничего не видела и не слышала вокруг. Тяжело дыша, она попыталась встать, но на это не было никаких сил, поэтому бросила бесполезные попытки и осталась неподвижно лежать. С губ сорвался страдальческий хриплый стон. Хотелось закрыть глаза и поскорее забыться, но сознание не давало воспользоваться такой роскошью, не желая теряться.       Том хмуро глядел на свои проделки. Рассуждая трезво, он сразу сообразил, что ей требовалась помощь, ведь, судя по всему, она не могла даже пошевелиться, очевидно, испытывая сильный шок. Конечно, он её наказал, но он не думал перегибать палку! Кто знал, что она так болезненно отреагирует на это? Так наверняка можно свести любого волшебника с ума.       Том осторожно подошёл к распластавшейся на полу Гермионе, заметив, как та съёжилась от страха и попыталась отползти от него, но сил не было даже на это. Её глаза приоткрылись и с ужасом посмотрели на Тома, ожидая его действий.       Он молча приподнял её голову, потрогал ладонью лоб и пальцами осторожно вытер слёзы, которые не переставали сыпаться из мутных тёмных глаз. Гермиона измученно снова посмотрела в лицо Тома и встретилась со взглядом, выражающим какое-то незнакомое раскаянье и переживание. Она горько усмехнулась про себя над тем, что тот сам не ожидал, что способен нанести такие увечья. Значит, он не так давно выучился подобному заклинанию и использовал его несколько раз или, возможно, впервые?       Просунув за спину одну руку, а другую — под коленки, Том поднял её с пола, почувствовав тяжесть ватного, абсолютно расслабленного тела, и перенёс на диван, аккуратно положив под голову маленькую подушку, затем сам присел рядом с ней, слабо взял её за грязную, изрезанную ладонь и стал изучать её вымученное, заплаканное, бледное лицо.       — Можешь говорить? — тихо спросил он.       Несколько секунд Гермиона внимательно смотрела на Риддла, потом приоткрыла потрескавшиеся сухие губы, но вместо ответа послышался хрип.       — Ладно, — мягко остановил её Том, накрыв её губы своей ладонью, — молчи. Не пытайся ничего сделать, я сейчас приду.       Волшебник отпустил её руку, убрал ладонь с лица, поднялся с дивана и молча вышел из комнаты.

***

      Сколько прошло времени с того момента, как Том оставил её одну, она не знала, но когда открыла глаза, то почувствовала на себе тёплое одеяло, а слева увидела его, удобно устроившегося в кресле и неотрывно смотрящего на огонь в камине. Он уже успел переодеться и теперь сидел в одной рубашке и серых штанах, а зелёный галстук небрежно лежал на столе. Том был крайне задумчив и, казалось, совсем ни на что не обращал внимания, сдвинув к переносице брови.       — Невербальная магия, — слабо произнесла Гермиона, удивившись, что способность говорить к ней вернулась.       Том не вздрогнул, но тут же повернул голову в её сторону. Рассеянный взор уловил её облик, постепенно становился осознанным, а после перешёл в любопытный. Он пристально начал осматривать её, затем поднялся из кресла, медленно прошёл к ней и осторожно присел рядом, подоткнув под Гермиону одеяло, освобождая тем самым себе место.       — Пить хочешь?       Его голос прозвучал так ровно и как будто искренне, что Гермиона, не раздумывая, кивнула. Молча она проследила за тем, как он взял со стола бутылку, которую она даже не заметила, открыл её, придвинул пустой стакан, наполнил его и протянул ей.       Та медленно и изнеможённо вытащила руку из-под одеяла, едва протянула её, но Том, заметив это, придвинулся поближе, подставил стакан к её губам и медленно принялся наклонять его.       Гермиона жадно сделала один, второй, третий глоток, а на четвёртый, чуть не выплюнув содержимое, больно проглотила и поморщилась.       — Пей, это огневиски, — пояснил Том, неотрывно наблюдая за ней и снова подставляя стакан к губам. — Он придаст тебе сил.       Гермиона медленно перехватила стакан ослабленной рукой, взглянула на болтающуюся золотистую жидкость и осушила до дна, после чего Том тут же забрал и поставил стакан на стол.       То ли она ещё не проснулась, то ли не осознала, после какой ситуации находится здесь, но её спокойствие приводило Тома в смятение.       — Сколько сейчас времени? — вдруг спросила она, пряча ладонь обратно под одеяло.       — Почти полночь.       — Что?! — Гермиона попыталась встать, поморщившись, откинув от себя одеяло, но болезненность в теле позволила ей лишь протяжно проскулить.       — Прекрати, — сквозь насмешку проговорил Том, с любопытством наблюдая за попытками побега.       — Я не собираюсь оставаться здесь с тобой! — категорично заявила та, пытаясь скинуть ноги на пол, но снова издала страдальческий вой, зажмурив глаза.       — Боюсь, у тебя нет выхода, — деланно сочувствующим тоном отозвался Том, не сводя взгляда с измученного лица.       — Даже слушать не хочу! — фыркнула Гермиона и застонала, уронив голову обратно на подушку.       Том приподнял бровь, испытывая удивление от того, как она капризничала, а та посмотрела задумчиво в потолок и сморщилась то ли от боли, то ли от мыслей.       — Не будь упрямой. Со мной упрямство до добра не доводит.       Она нахмурилась, обратно подняла голову и уставилась на него.       Это был ценный урок, который показал ей, что с Риддлом шутки плохи, и иногда стоит воздержаться от своих принципов и не бить себя кулаком в грудь, доказывая свою правоту. Для Тома это тоже стало хорошим уроком, и идею о том, чтобы приручить к себе Грейнджер насильственным путём, он тут же отбросил. Но помимо ценных уроков они пожертвовали своей хрупкой связью, которая призрачно уже выстроилась между ними, становясь крепче с каждым проведённым вместе часом.       Сейчас же Том прекрасно понимал, что всё напрочь разрушено.       Она ничего не ответила, немного приподнялась и скрестила руки на груди, подавляя агрессию, которая стремительно накапливалась внутри, чтобы в какой-то момент не сдержаться и взорваться.       — Гермиона, посмотри на меня.       — Не собираюсь, — раздражённо отозвалась она, но Том уловил, что внутри, кажется, разрослась самая настоящая обида.       Она обижается?!       — Гермиона, — сменившимся на проникновенный тоном произнёс её имя, наконец обратив на себя внимание.       Та нехотя, но всё же повернулась к нему лицом и посмотрела в тёмные глаза, в которых сквозило что-то тёплое и взволнованное.       — Ты же понимаешь, что так не должно было быть? — тихо спросил он ровным голосом, но Гермиона была готова биться об заклад, что услышала в нём нотки неуёмного беспокойства.       — Однако было!       — Мне жаль, но ты сама виновата в этом, — даже не моргнув, так же проникновенно отозвался Том. — Как ты не можешь понять, что мне важно знать всё без тайн и вранья?       — Отстань, — отмахнулась Гермиона. — Лучше дай мне ещё виски.       Том в изумлении выгнул бровь и с широко раскрытыми глазами уставился на неё, однако послушно выполнил её желание, разлив огневиски на этот раз в два стакана.       Кажется, своими действиями он вывел Гермиону из внутреннего равновесия, и теперь та, махнув на всё рукой и смирившись с его присутствием, решила напиться. Со времени её пробуждения он уже третий раз отметил про себя, что она была сейчас совсем другой: капризной, немногословной и, вроде как, равнодушной ко всему, но при этом способной обижаться — за такое обижаться, чёрт побери! — на него, в отличие от той Гермионы, к которой он привык за эти несколько дней.       Она протянула руку вперёд, выхватила наполовину полный стакан и быстро осушила его под пристальным взглядом Тома, после чего он сам медленно пригубил свой стакан, сделал несколько глотков и поставил на стол.       Терпкий вкус и согревающее чувство в горле заставили немного расслабить плечи. Странное ощущение, что с Гермионой что-то не так и её поведение не вяжется с произошедшими обстоятельствами, не давало покоя. Он не мог похвастаться тем, что хорошо её знает, но с самого начала Том понял, что она — раскрытая книга, страницы которой можно легко прочитать. И так было все эти дни, пока не случилось это. Теперь же, по ощущениям, книгу открыли, но все буквы перевернули, из-за чего смысл написанного получился нечитаемым, а то и совсем выходил наоборот.       — Где ты будешь спать? — услышал он вопрос, который по тону явно её не интересовал.       Том сокрушённо ощущал, как запутался и ничего из происходящего не может понять.       — Спать? — переспросил он в смятении.       — Да, спать, — подтвердила та, прищурившись. — Или ты решил бодрствовать всю ночь?       Конечно, об этом он даже не думал. Как можно думать о сне, когда возникла такая острая ситуация, после которой он ожидал истерику, всё время раздумывал над тем, как успокоить Гермиону по пробуждении и наладить выстроившуюся ранее толику понимания? О каком сне можно было думать, когда он своими руками порвал эту тонкую ниточку, которая приводила Гермиону по собственному желанию сюда, к нему?       Он уверен, она ничего бы от него не скрыла и рассказала о его связи с Поттером, если бы не их перепалка о такой ерунде, как любовь! Она была достаточно принципиальной и готова разбиться о стену, но намерена настаивать на своём. Конечно, Том мог попытаться сломить эту юную и самоуверенную особу, превратив её жизнь и своё присутствие в ней в настоящий персональный ад, но стоила ли эта игра свеч? Нужна ли была ему запуганная до смерти Гермиона? А учитывая, что ничего из его ожиданий не совпало с реальностью, и та вела себя уж слишком достойно и невозмутимо, смела не впадать в ярость, а обижаться, словно он ей был каким-то другом, который перегнул палку в их взаимоотношениях, Том даже не думал доводить её до злостного исступления.       Наверное, стоило воспользоваться куда более приятными ходами для достижения цели, только насколько сильно ему придётся проявить навыки обольщения и расположения собеседника к себе, когда всё начисто между ними было разрушено?       — Знаешь, мне было немного не до того, чтобы думать, где я буду спать, — с усмешкой честно ответил Том и, немного подумав, добавил: — Или ты переживаешь за моё расположение и удобство?       — На что ты сейчас рассчитываешь? — резко спросила Гермиона.       Том не смог уловить смысл её вопроса, поэтому переспросил:       — Что ты имеешь в виду?       — Ты не видишь, в какое жалкое состояние привёл меня? Сейчас я лежу и ничего не могу с тобой сделать. Но потом!..       — Это угроза? — медленно склонившись над Гермионой, ласковым голосом перебил её Том.       Он точно увидел, как она нахмурилась, но вскоре понял, что, на самом деле, она чуть не рассмеялась, пряча за недовольством искры веселья, однако не смогла сдержать улыбки.       Ей смешно?       Нет, ей действительно смешно?!       После огневиски она залилась румянцем, сбросив бледность, её плечи и шея, выглядывающие из-под одеяла, расслабились, а взор значительно теплел, превращаясь из сосредоточенного в туманный. Под пристальным взглядом Тома она медленно поднялась с подушки и облокотилась на спинку дивана, сложив под одеялом ноги по-турецки.       — Я тебе говорила, что твой дар обольщения на меня не действует? — ехидно начала Гермиона, растягивая слова, глядя на собеседника с явным преимуществом, затем картинно поморщилась и демонстративно отвела взор, задумчиво продолжив: — Думаешь, я не вижу твою многогранную, скользкую и наглую натуру насквозь? Может, я не знаю тебя, но я не обманываюсь на твой счёт, Риддл. Я лишь знаю, что под твоим очарованием и за сладким голосом скрывается то, от чего нормальному человеку хочется убежать и спрятаться, — она перевела взгляд обратно на него, заглядывая в бесстрастное лицо, и добавила: — В твоих бездонных глазах скрывается то, что может привести любого в леденящий ужас. Я знаю!..       Она тихо и злорадно засмеялась, лениво притянув ладонь к губам, но очень скоро её смех превратился во что-то горькое и больше похожее на страдальческие стоны, а не насмешку.       — Но не знаю, почему я оказалась рядом с тобой, — отчаянно протянула она и резко выкрикнула: — Почему именно я?!       Том молча наблюдал за изменчивым настроением и как её глаза наполнились слезами, а слегка опьяневший голос дрогнул, потонув в тихом стоне, заменяясь грудным жалобным всхлипом. Внутри что-то неприятно кольнуло, а на сердце появилась ощутимая тяжесть. Его передёрнуло — он ненавидел слёзы.       — Перестань рыдать, — прозвучало, как приказ.       — Что тебе из этого понять? — возразила Гермиона, показав покрасневшие глаза из-под ладоней. — Ты невыносим! Тебя невозможно терпеть! И вообще, о какой к чёрту любви мы говорили, когда ты такой бездушный, эгоистичный!..       Она опять спрятала глаза со всхлипами, но через несколько секунд, словно к ней вернулся рассудок, вдруг окрепшим голосом произнесла:       — Не бери в голову, Риддл, ведь ты не поймёшь меня.       — Почему ты думаешь, что я не способен на сочувствие и сострадание? — возразил он, внимательно разглядывая заплаканные глаза собеседницы.       — Ты бездушный, Том! О каком сочувствии ты говоришь? Тебе никогда не постигнуть ни любви, ни сочувствия, ни радости, ведь для тебя что такое человек? Это средство достижения цели. Вот и всё!       Гермиона больше не всхлипывала, но последние слёзы крупными градинами посыпались из глаз, поэтому она обратно прикрыла ладонями веки, намереваясь стереть солёную воду.       Том молча смотрел на неё, а в ушах лишь звенели слова: «ни любви, ни сочувствия, ни радости», — только злости от них не было, а лишь грудь пронзающая боль. Он никогда не задумывался о таких вещах, о которых говорила Гермиона, никогда не думал, что все её слова могли оказаться правдой. Неужели он действительно так ужасен?       От этих мыслей он похолодел, схватил недопитый стакан виски и осушил до дна. Появилось ужасное чувство неудовлетворения и неприятно зудящий оттенок страха перед тем, что это могло быть правдой.       Чувствуя потребность доказать себе обратное, он бессознательно и машинально протянул руку к Гермионе и привлёк её к себе, приобняв за плечи, а после этого удивился тому, как та сейчас была слаба и податлива его действиям. Том даже не посмотрел на неё — ему было плевать, что она подумала, — слегка уткнулся подбородком в макушку, и его тут же от всех мыслей отвлекло то самое необычное смешение ароматов: цветов и апельсина. Он вдыхал и вместе с тем же вбирал в себя что-то мягкое и тёплое, что готово вот-вот вывернуть ему душу наизнанку от силы и неизвестности переживаемых ощущений.       Он прикрыл глаза, вдыхая полной грудью нотки цитруса, защекотавшие нервные волокна, и, не сдержавшись, усмехнулся, озвучив вслух:       — Ты жестока.       — Жестока? — со смехом переспросила Гермиона, немного отстранившись, из-за чего Тому пришлось открыть глаза и посмотреть на неё в ответ. — Я тебя ненавижу, понимаешь?       — Не я, а ты затеяла эту странную жестокую игру, — его голос перешёл на проникновенный, после чего он слабо улыбнулся и попытался снова притянуть к себе Гермиону, но та лишь сильнее отклонилась от него.       — Ты меня не слышишь или делаешь вид, что не слышишь?       Но Том на это ничего не ответил и на этот раз с какой-то властностью притянул к себе Гермиону, отчего та вместо того, чтобы сопротивляться, тихонько засмеялась, и в её смехе отчётливо послышалось злорадство.       — Не сопротивляйся. Я могу быть горьким ядом, но иногда могу побыть лечебным эликсиром. В общем-то, для тебя, Грейнджер, кем угодно, — прошептал ей на ухо, а потом повернул её лицом к себе, чтобы заглянуть в туманные глаза.       Она молчала, словно зачарованно уставившись в глаза напротив, как вдруг в искреннем равнодушии хмыкнула:       — И каждой ты так говоришь?       Она отстранилась вновь.       — Нет, — в ответ усмехнулся Том, оценив её хитрую изворотливость, и добавил: — Довелось только тебе.       Неужели ей на самом деле было всё равно?       — Тогда по мне лучше только эликсир, — пафосно заключила Гермиона и, поморщившись, аккуратно прислонилась к мягкой спинке дивана, совсем отодвинувшись от Тома, притянув к себе свои коленки и обхватив их руками.       — Одному без другого не быть, а чем горче яд, тем приятней эликсир, — отозвался тот, обворожительно улыбаясь.       — Я тебе уже сказала, что ненавижу тебя, — недовольно произнесла Гермиона и так равнодушно посмотрела на него, что у Тома внутри что-то сжалось: ей действительно было плевать. — Что ты ещё хочешь от меня? Мне и так тут целую ночь торчать и терпеть твои наглые и хитрые выходки.       — Ты опять собралась рыдать? Мне казалось, с этим мы покончили, — невинно отозвался Том, игнорируя сказанное.       — Мне тоже так казалось, но что мне остаётся делать? — с откровенным безразличием отозвалась та, пожав плечами: рыдать-то уж точно она не собиралась. — Я ни черта не понимаю, что тебе нужно. Мир для тебя захватить я не смогу, повлиять на твою судьбу — тоже. Что ещё-то? Тебе же больше ничего не интересно…       Она бросила на него скептичный взор и тряхнула головой, бегло осмотрев комнату.       — Нужно думать над этим, — серьёзно отозвался Том, потянувшись к тёмной бутылке, стоящей на столе.       — А прежде всего, ждать, когда же петух в голову нам клюнет, и мы прозреем! — начала снова заводиться Гермиона, принявшись беспомощно заламывать себе руки со страдальческим видом, полностью растратив бесстрастность.       Она была слишком странной — что с ней?       Том, закусив губу, разлил виски в два стакана и один подал Гермионе. Сморщив лицо, она сразу же его осушила и хрипло произнесла:       — Ещё!       Она была непозволительно странной.       Не возражая, пребывая в смятении, Том налил ей ещё.       Она покраснела ещё больше, а алкогольные пары напрочь затмили ей глаза, превратив взгляд в блуждающий и рассеянный.       — Знаешь, мне тебя жаль, — тоном знатока начала она, еле ворочая языком, затем тяжело подняла вытянутые руки, словно отмахиваясь от Тома, и, морщась, продолжила: — Только не кричи сейчас и не злись — я знаю, что ты не любишь эту жалость. Да, она тебе к чёрту не нужна. — После она бросила ладони на одеяло и, широко раскрыв глаза, как само собой разумеющееся протянула, наверное, больше обращаясь к себе, чем к нему: — Но понимаешь… так тебе и надо! Ведь ты такой плохой! Хотя, нет. Это слишком жестоко… или… ты жесток и я буду к тебе жестока! Я решила! Как ты ко мне, так и я буду…       Том протянул стакан Гермионе, с несдерживаемой улыбкой выслушивая монолог Гермионы. Та замолчала и, заметив перед собой полный стакан, быстро схватила его и притянула к губам, как будто забыв, о чём сейчас говорила.       — Пей, Грейнджер, за свою любовь, и спать, — усмехнулся Том, с интересом наблюдая за ней, забавляясь её видом и поведением.       Та хмуро подняла на него туманные глаза, о чём-то тяжело задумалась, подперев подбородок ладонью и становясь мрачнее с каждой секундой, а после заплетающимся языком проговорила с таким видом, словно перед ней какая-то незначительная мушка кружит и мешает ей расслабиться:       — Дурак ты, Том! Я пью за твою любовь, понял? Чтобы ты почувствовал, что это! Чтобы наслаждался ею, чтобы мучился от её сладостно-ноющих ощущений! Чтобы у тебя сердце ёкало от страданий, принесённых ею! Пусть бабочки летают в животе, чтоб они тебя съели!.. ЗАЖИВО!       Гермиона поморщилась, окинула забавляющегося Тома презрительным взглядом и осушила стакан, а затем уронила голову на подушку, натянув на себя одеяло по шею, и сладко зевнула. Том закусил губу, предчувствуя, что ещё немного и скоро начнёт смеяться во весь голос.       — Сама ещё не представляешь, насколько ты жестока, — медленно и тихо с неким удовольствием протянул Том, с восторгом оглядывая волшебницу.       Ему вспомнились вчерашние занятия с приятелями, которые поначалу были ошеломлены практикой непростительных заклинаний. В конечном итоге по глазам некоторых он понял, к чему привели его настояния.       Они были излишне горды и довольны собой. Эйвери, Яксли, Лестрейндж — в них он не ошибся. Девчонки же никак не могли оказаться в его кругу избранных, и Том даже не допускал такой мысли в голове, но Гермиона вызывала совсем иные чувства. За одну лишь неделю, что она появилась в его жизни, ему показалось, что всё изменилось. Он видел честолюбие и доброжелательность, её порядочность, умение утешать, поддерживать и сочувствовать. Она была храброй, искренней и преданной — этого в ней хватало сполна. Но так вышло, что она не лишена и противоположных качеств, которых было в избытке. Том с уверенностью подметил, что, прежде всего, это её жестокость, о силе и влиянии которой Гермиона сама ещё не догадывалась. В моменты смертельного испуга или, наоборот, своего триумфа она с отчаянным бесстрашием и воинственностью принимала любой вызов и до безобразия ожесточалась. Она не была отменной волшебницей в бою, но обладала неплохими знаниями в боевой и защитной магии и боролась, можно сказать, до последнего вздоха, а это уже чего-то стоило. Если бы Гермиона была в кругу его Вальпургиевых рыцарей, то она показывала бы неплохие результаты, а после тщательных практик так и вовсе могла прийти к отличной успеваемости его сторонников!       Но она не его сторонница. Она боролась за своё достояние, не желая склоняться перед кем угодно, даже перед ним, и ради этого шла на любые риски, — как сегодня, явившись без его указаний и после выдерживая ужасную пытку. Она была не такой, как все окружающие девчонки, смотрящие на него жадными и горящими глазами. Она смотрела на него так же обычно, как и всегда, даже без намёка на то, что он хотя бы производит на неё впечатление, как бы он не ухищрялся пытками сладким или невинным голосом или нарушением личного пространства. Ей действительно было плевать! Более того, в отличие от других волшебниц она была настолько искренна в своих чувствах, что не стеснялась плакать перед ним и умела мириться с возникшими обстоятельствами, какими бы ужасными они не были.       Однако чрезмерная строптивость и дерзость её нрава разжигала в нём что-то трепещущее, что часто приводило в раздражение, но именно сегодня — в неописуемый и необоснованный восторг. Он сидел рядом, наблюдал, как она закатывает глаза, борясь со сном, который стремительно её настигал, и чувствовал, как что-то тёплое обволакивает его сущность, как липкий мёд — тягуче и слишком приторно. Он по-идиотски восторгался тем, что она вдруг стала ему непонятна, как перевёрнутая книга на незнакомом языке, а такое приходилось встречать только сейчас и впервые.       Уникальная личность, непонятная на вкус, потому как привкус оболочки и внутренностей разительно отличался, выражая неожиданное разнообразие.       И почему-то пришла в голову мысль, что отпечаток её души — тёмный уголок, спрятанный от чужих глаз и заставленный всем светлым, что было в ней, — был крайне сильно похож на его. Их мрачные закоулки души так сильно были похожи, что они могли понимать друг друга?.. Они чем-то схожи, и это то, что она давила в себе с невероятной силой, словно так не должно быть. А что если её черноте позволить выбраться наружу?       От этой мысли Том вздрогнул и вернулся в действительность. Взглянув на Гермиону, он понял, что она всё-таки смогла уснуть — её лицо выровнялось, стало светлым и безмятежным.       Он пристально всматривался в разгладившиеся черты лица, словно пытаясь в них что-то найти такое, что Гермиона прячет во время бодрости, но сколько ни смотрел, не мог уловить ответ, как будто эта загадка нарочно дразнила и тут же пряталась, оставаясь замеченной, манящей своим присутствием, но не пойманной.       Так и не поймав, с лёгким разочарованием Том отвернулся от Гермионы, допил огневиски, налил ещё и тут же осушил. Медленно поднявшись, взмахом палочки он разложил вторую часть дивана и прилёг на его край, сложив руки на груди и уставившись в потолок.       Сон никак не шёл. Разные мысли крутились в голове, и все они приводили к Гермионе, которая рядом с ним неподвижно лежала, полностью забытая сном.       Том повернул голову и взглянул на неё, рассмотрел руки, на которых виднелись царапины от шершавого камня — он неплохо помучил её, извёл жестокими манерами и невыносимым поведением, — затем аккуратно взял ладонь Гермионы и принялся рассматривать, размышляя, какую завтра мазь нужно принести для того, чтобы исцелить. Целительная магия для него была как тёмный лес — без надежды на слабый лучик света.       И размышляя над этим и не отпуская её ладонь из своей, Том не заметил, как провалился в сон.