Сентиментальные дни

      Наутро Гермиона проснулась и почувствовала неприятные ощущения на лице. От вчерашних слёз стягивало кожу и продолжали немного болеть глаза. Она вытянулась под одеялом и поняла, что рядом никого нет. Тяжело подняв веки, Гермиона повернулась на бок и с тоской посмотрела на пустую постель — Том, как всегда то было раньше, заставил её встретить рассвет в одиночестве.       Глубоко вздохнув, она снова повернулась на спину и посмотрела в потолок, ощущая, как появляется в горле ком. Неожиданно пришла мысль, что в доме она осталась одна, поэтому быстро подскочила, надела вчерашнее платье и выбежала из спальни. Посетив все комнаты на втором этаже и спустившись на первый в один огромный зал, Гермиона ощутила подступающую душевную боль от того, что она оказалась права. Пелена слёз застыла на глазах, и, почувствовав себя тряпичной куклой, она рухнула на диван и тихо заплакала.       Гермиона не выносила оставаться одна по утрам, когда засыпала по ночам в объятиях Тома. Конечно, в этот раз обошлось без этого: полночи она так сильно и громко истерила, пока силы окончательно не покинули её, что отключилась сразу же, как только влажная от слёз щека коснулась подушки. Её качало, будто на качелях, от выкриков ненависти до жёванных слов сожаления и каких-то тёплых чувств, которые в ней, разумеется, остались сполна.       Раньше она оправдывала Тома тем, что он был политиком и диктатором, у которого слишком много дел, и в любой момент может измениться ситуация, которую он должен постоянно контролировать. Сейчас не было никакой политической интриги, и, как поняла Гермиона, Том не был связан с политикой никаким образом. Что же его опять тянуло вырваться из тёплой постели и оставить её одну?       Вчерашние слёзы не прошли бесследно. Если вчера она рыдала из-за того, как с ней жестоко и бездушно обошёлся Том, и это был самый громкий крик души, то сейчас она тихонько плакала от тоски, которая появилась сразу же при пробуждении. Она плакала от того, что осталась дома одна, не отошедшая ещё от вчерашнего настроения. Внутри ощущалась невероятная подавленность, от которой можно было избавиться лишь с присутствием, например, Тома, но, увы, рядом его снова не было.       Гермиона не понимала, чем вызвана подавленность, но слёзы так быстро навернулись на глаза, что сдерживать их совсем не хотелось. Она ощутила одиночество, которое заставило её обнять себя за плечи и начать меланхолично покачиваться от бессилия.       Она была сломленной. Пусть всё самое страшное и ужасное было уже позади, но пережитые события заставили её сломаться. Гермиона ощущала себя неживой в своём тоскливом одиночестве и точно была уверена, что одной с этими подавляющими чувствами ей не справиться. Она устала бороться с собой, устала надеяться на что-то лучшее, устала злиться на Тома, устала ждать, когда её внутреннее опустошение закончится. Она устала абсолютно от всего, чувствуя тяжёлый груз на плечах, который не в силах была сбросить с себя в одиночку. Ей просто хотелось закрыть глаза, раствориться в воздухе, как пыль, и исчезнуть навсегда.       Ни одной мысли со вчерашнего дня не мелькнуло в её голове. Никакой ненависти, злобы и отчаянной безысходности она не чувствовала. Казалось, внутри ломалась душа, причиняя ей мучительную моральную боль, оставляя за собой разрывающую пустоту.       Немало прошло минут, прежде чем Гермиона услышала, как хлопнула входная дверь. Она тут же посмотрела туда и сквозь пелену слёз различила появившегося там Тома. Он замер на пороге и без каких-либо эмоций стал внимательно рассматривать её.       Наконец послышался его глубокий вздох, и Гермиона быстро стёрла ладошкой слёзы, тяжело вздыхая. Ей было неловко оттого, что он видел её плач — ещё подумает, что вызван его отсутствием. Ей было стыдно, что он видел её настоящей размазнёй, которая не может взять себя в руки, выдохнуть и открыть себя новой жизни, где не приходилось прятаться и скрываться от кого-то. Но, не зная настоящих дел Тома, она не могла быть уверенной, что всё так радужно, как должно было стать с момента, когда они могли бы во всём разобраться и воссоединиться — он куда-то так же пропадал с самого утра и был замешан в каком-то убийстве, от которого его прикрыл Гарри.       Гермиона услышала, как Том медленно подошёл к ней и опустился рядом. Он, как всегда, не спрашивал, что у неё случилось и почему она в таком настроении. Вместо этого он наклонился, чтобы посмотреть в глаза, и поинтересовался:       — Кофе на столе до сих пор стоит. Думал, ты его выпьешь, когда проснёшься.       — Я… я даже не заметила, — хрипло ответила та, коротко взглянув ему в глаза.       Какой к чёрту кофе, когда внутри творится такое?..       — Я выпью с тобой, — произнёс Том, заставляя её своими словами подняться с дивана и пройти в кухню.       В неловкой для себя тишине Гермиона села за стол и притянула чашку холодного кофе, внимательно проследив за тем, как Том сделал то же самое. Он пристально смотрел ей в лицо и был задумчив, словно над чем-то очень глубоко размышлял. Гермиона сделала глоток и тихо произнесла:       — Я проснулась одна и тебя не было дома.       Тот слабо улыбнулся, и эта улыбка стала безумно раздражать.       — С утра у меня была назначена встреча с генеральным директором звукозаписывающего лейбла. Прикидывал, как занять его место.       — Значит, это правда, что ты строишь музыкальную карьеру, — утвердительно произнесла Гермиона.       — Верно, — ровным тоном отозвался Том, продолжая пристально наблюдать за ней.       — Гарри уже был на твоём концерте, — констатировала она.       Том тут же очаровательно улыбнулся ей, поняв, что Гермиона выяснила куда больше о нём, чем ему поначалу казалось.       — Мы встретились с ним случайно. Я не знал, что он там будет.       — Ты заставил его врать мне, — медленно произнесла она, по-прежнему хорошо держа себя в руках: необходимо попытаться поговорить обо всём спокойно и выяснить как можно больше.       — Поверь, я никого не заставлял делать то, что они сделали, — насмешливо отозвался тот.       — И… давно они знали о тебе?       — Почти сразу же после того, как я убил Люсию и Розали.       Гермиона тут же поморщилась, вспомнив лица сестёр, и злость на друзей снова обрушилась лавиной.       — И ты хочешь сказать, что не запрещал им о себе говорить? — недоверчиво спросила она.       Том кивнул, продолжая насмешливо улыбаться.       Выходит, она зря обвинила его в том, что друзья обманывали её? Или он нагло врёт ей в глаза?       Гермионе стало не по себе. Всю свою жизнь она доверяла Гарри, Рону и Джинни, но, рассчитывая получить от них какую-то поддержку в трудную минуту, получила её только от Драко, который всегда плевал на происходящие кругом интриги и объективно высказывал свою точку зрения, при этом даже не влезая в саму проблему. Конечно, они исходили из того, что Том, в самом деле, не желал быть обнаруженным перед Гермионой, но они могли хотя бы намекнуть на это, как сделал Малфой.       Хотелось ли ей таить обиду на друзей? Она устала, но ещё больше чертовски устала от лжи, которая облепила её буквально со всех сторон. И где гарантия, что сейчас Том, сидя напротив неё, не измазывает ею дальше? Пришло простейшее осознание, что в этой жизни никому доверять нельзя.       Это всё эмоции, и пока они не поглотили, нужно выяснить ещё больше.       — Я слышала, что Гарри пришлось воспользоваться своими связями, чтобы покрыть твоё… увлечение, — осторожно продолжила Гермиона.       — Увлечение? — усмехнулся Том.       — Ты… убил кого-то.       — Я не убивал. Того человека, о котором ты говоришь, убили другие люди, а я там был по другому делу. Моей вины нет в том, что это произошло на моих глазах, — легко отозвался он.       — Значит, ты больше не занимаешься… подобным? — затаив дыхание, спросила Гермиона.       — Только в безвыходных ситуациях, — отозвался он.       — И… много у тебя сейчас таких ситуаций?       — У меня их нет.       Гермиона не смогла сдержать вздох и залпом выпила кружку кофе. Значит, жизнь Тома действительно как-то поменялась, и он больше не гонится за властью и величием, идя по головам людей.       — А о ком ты говорил вчера по телефону? С Эйвери.       Том склонил голову набок и с любопытством посмотрел на Гермиону. На его губах появилась загадочная улыбка, но он ничего не отвечал.       — Ты будешь отвечать или мне сейчас же подняться и уйти? Она знает, кто ты?       — Знает, — протянул Том, продолжая улыбаться, что очень сильно разозлило Гермиону.       — Кто она? Я знаю её?       — Совсем немного. Думаю, она сама тебе расскажет об этом, — отозвался он, допив свой кофе.       — И когда она мне это расскажет?       — Буквально после того, как ты приведёшь себя в порядок, — произнёс Том, вставая с места. — Чем быстрее ты это сделаешь, тем скорее узнаешь.       Гермиона подавила в себе резкость, неторопливо поднялась со стула и направилась в ванную комнату. Пока она умывалась, ей подумалось о Кристиане. Сейчас стало очевидным, что он был вчера в компании неизвестной девушки и Эйвери. Мысль о том, что та девушка стойко переносила такого странного человека, как Эйвери, совсем её обескуражила и ещё больше заинтриговала. Кто она, чёрт возьми? Фанатичная сторонница Тома?       Злость снова удушала волной, но Гермиона заклинала себя успокоиться и разобраться во всём до конца, прежде чем она выскажет всё, что думает на весь этот счёт. Больше она не позволит помыкать ею, в том числе и отсутствием информации.       Закончив приводить себя в порядок, Гермиона вышла к Тому, и оба направились на улицу.       В сердце неприятно кольнуло, когда они трансгрессировали, и за чёрными воротами она увидела перед собой дом семьи Нотт, потерявший прямых наследников и перешедший во владение единственной живой родственнице — грязнокровой супруге Теодора, бывшей в девичестве Грейнджер.       Неужели та незнакомка жила именно здесь? И, судя по всему, здесь же жил Том. Почему Гермиона ни разу не попыталась вернуться сюда? Может быть, если бы она неожиданно застала здесь Тома, то всё было бы куда проще?       Они зашли на территорию дома и скоро оказались внутри. Гермиона сразу же услышала сильный грохот из зала, где она любила читать книгу в обществе Кристиана и зачарованного Теодора, играющих в шахматы.       Через несколько секунд оттуда выбежал смеющийся Кристиан, который, завидев Тома и Гермиону, резко остановился и с изумлением посмотрел на обоих. Его улыбка ослабла, а глаза сузились, словно сомневаясь в том, что он видит явь, а не сон или какую-то иллюзию.       Том посмотрел на Гермиону, которая в следующую секунду опустилась вниз, открыв свои объятия для ребёнка, и тот тут же заулыбался и ринулся навстречу, на что, крепко обхватив Кристиана, Гермиона подняла его на руки и с беспокойством посмотрела ему в глаза. С ним она обязательно поговорит потом, а сейчас материнское сердце беспокоилось о другом.       — Выспался сегодня? Как себя чувствуешь?       — Я в порядке, мам, — просиял тот и, повернув голову в сторону Тома, воскликнул: — Неужели ты наконец вернулся!       Том коротко улыбнулся ему и отвёл взгляд, с интересом посмотрев на вход в зал. Гермиона продолжала допрашивать Кристиана, не отводя от него пристальный взор.       — Ты голоден?       — Нет, — головой качнул тот, по-прежнему не сдерживая счастливую улыбку.       — Что ты ел на завтрак?       — Тосты с джемом, — ответил девичий голос недалеко за спиной Кристиана.       Гермиона тут же посмотрела за плечо сына: в нескольких шагах от неё стояла низенькая девушка. Она облокотилась о стену, скрестив руки на груди, и с улыбкой посмотрела на Гермиону радостно заблестевшими прозрачными глазами.       Смутные воспоминания пробудились в голове Гермионы, пока она глядела в эту броскую прозрачность взгляда, и странные чувства стали вырываться из груди. Она видела, кто перед ней стоит, но не до конца осознавала, что это именно она, ведь не такой её запомнила Гермиона, да и…       Оглядев её с ног до головы, она обратила внимание на высокие кожаные ботинки на массивном каблуке. Без сомнений, это была…       — Кензи, — выдохнула Гермиона и из-за сильной волны чувств, неожиданно нахлынувшей на неё, не смогла ничего больше произнести.       Лишь спустя несколько мгновений она медленно опустила Кристиана на ноги и выпрямилась, изумлённо разглядывая её.       — Кензи, — ещё раз повторила Гермиона, наконец ощутив после изумления тёплую волну чувств.       Она резко вспомнила тот период жизни, когда ей так сильно не хватало той самой барменши из первого попавшегося бара, где она от души надралась до чёртиков и высказала всё, что тогда было у неё на сердце.       — Привет, подруга! — озорно воскликнула Кензи, отшатнувшись от стены и делая несколько шагов навстречу.       Гермиона сделала неуверенный шаг, Кензи резко заключила её в объятия.       — Чёрт, Кензи, я потеряла твой номер телефона. Я ещё тогда хотела тебе позвонить…       — Расслабься! — с улыбкой отмахнулась та. — Я знаю, что ты потеряла мою салфетку, и даже знаю где!       — Где?       — В баре. Ты забыла забрать её, когда за тобой пришли, а я не сразу обратила на это внимание, — пожала плечами Кензи. — Один мужик показал мне эту салфетку, спросив, не мой ли случайно это номер телефона и не ему ли я его оставила. Я его быстренько отшила…       — Прости, Кензи, — протянула та, почувствовав к ней волну нежности оттого, что она по-прежнему оставалась такой же весёлой, какой она её и запомнила.       — Глупости, — отмахнулась та, затем её взгляд направился в сторону, и сама она заговорила недовольным тоном: — Какого чёрта ты сразу же не сказал, что с Гермионой?! Знаешь, сколько вчера утром я насочиняла себе всякого?! Ещё Эйвери, как рыба, ничего не говорил! Я думала, тебя прикончу, как только увижу!       За спиной Гермионы послышался смешок, и она наконец вспомнила, что здесь находится ещё и Том. Тут же десятки мыслей стали проноситься в голове, начиная с того, как они оказались знакомы, и, заканчивая тем, что Кензи и есть та самая незнакомка, которую Гермиона заведомо приняла за фанатичную сторонницу.       В самом невероятном изумлении она обернулась сначала на Тома, затем перевела взгляд на Кензи, на что та засмеялась из-за её реакции, а тот продолжал с интересом наблюдать за этой встречей.       — Как? — только и смогла выдохнуть Гермиона.       — Не поверишь, я сама когда узнала, кто он, тоже спрашивала себя «как?» — хмыкнула Кензи, подходя к Тому и с укором заглядывая ему в глаза. — Но потом подумала, что судьба дала мне шанс выполнить обещание, данное тебе, и я успешно вмазала ему по морде! Как видишь, осталась в живых!       Она локтем толкнула Тома в плечо и отшатнулась от него, выказывая полное пренебрежение, на что тот с тяжёлым вздохом закатил глаза.       Гермиона не верила, что она сейчас не спит. Она не понимала, при каких обстоятельствах они встретились и, более того, нашли общий язык. Том никогда не обращал внимания на обычных людей, которые никаким образом не причастны к волшебству, значит, именно от Кензи ему что-то было нужно. Но как заставить любого человека, знавшего о деяниях Тома, добровольно делить с ним одну крышу и выполнять все прихоти?       От осознания этой ситуации выстроив свои догадки, Гермиона тут же подскочила к Тому и, сверкнув глазами и едва не пихая того в плечо, с гонором обратилась:       — Ты держишь её под какими-то чарами? Опаиваешь зельями?..       Том не сдержал смех — он звонко рассмеялся, посмотрев на Кензи, изумлённо уставившуюся на него в ответ.       — Какого чёрта тут происходит? — раздражённо воскликнула Гермиона, чувствуя, как едва сдерживает самообладание. — Ты тянешь её за ниточки, ублюдок!..       Она чувствовала радость от встречи с Кензи, но обида и злость на Тома за то, что он снова тянул ниточками вагой кукловода, особенно если этой куклой была Кензи, проснулись с огромной силой. Он и так отобрал у неё школьных друзей, отобрал Теодора, а теперь покусился на единственного оставшегося в её памяти человека, о котором она сохранила приятные воспоминания!..       — Тише-тише, Гермиона, — решила вмешаться та. — Я всё сейчас объясню…       Но что могла ей объяснить Кензи? Рассказать красивую сказку, которую внушил ей Том?       Гермиону перекосило от слепой ярости. Все люди, которые вызывали в ней приятные чувства, были на ниточках Тома и не пытались противостоять его авантюрам. Друзья ничего ей не рассказывали и врали в глаза, Кристиан также врал и, более того, стал отрешённым, не понимая свою мать, Теодор вообще поплатился жизнью из-за того, что она позволила занять ему место возле себя, и теперь неизвестно, какая участь ждала Кензи…       От злости пелена слёз появилась в глазах. Понимая, что не способна даже подобрать слов ненависти, Гермиона выпустила несколько жалящих искр из палочки, одной из них едва не задевая Тома, который успел отмахнуться, сорвалась с места и быстро направилась к лестнице.       Кензи сделала шаг за ней, но рука Тома остановила её, крепко вцепившись в предплечье.       — Ты знал, что так будет? — повернувшись к нему, с вызовом спросила она.       — Почти что был уверен, — ответил Том, проследив за тем, как Гермиона скрылась на втором этаже.       — Ты ей ничего не рассказал? — с осуждением прошипела та.       — Пап, что с ней? — хмуро посмотрев на отца, поинтересовался Кристиан. — Почему она такая странная?       — Дайте ей немного времени и она успокоится, — сдержанно произнёс Том.       — И что дальше собираешься делать? — не унималась Кензи. — Может быть, мне следует к ней подняться и…       — Она не будет тебя слушать, Кенз, — качнул головой тот, направляясь в зал.       Остальные пошли за ним.       — Почему? — не понимала та.       — Она думает, что ты находишься под моими чарами и я использую тебя.       Том опустился на диван и задумчиво посмотрел на Кензи, которая медленно присела неподалёку, не отводя от него изумлённо-осуждающего взгляда. Кристиан залез с ногами в кресло и схватил книгу, открывая её на какой-то странице.       — Кристиан, если ты хочешь почитать, то тебе лучше сделать это в библиотеке, — заметил Том.       Тот понял намёк, соскочил с кресла и молча вышел, оставив Тома и Кензи наедине.       — Что значит «нахожусь под твоими чарами»?       — Добровольно никто не может со мной быть, полагает она, — невесело усмехнулся Том.       Кензи прикусила губу, отводя взгляд, и задумалась.       — Немного понимаю, почему ты оттягивал эту встречу, — наконец протянула она, снова взглянув на Тома, а затем оскалилась: — Честно говоря, я в шоке, что она сдерживается, потому что лично я на её месте начала бы тебя проклинать всеми словами и душить за то, что ты устроил!       — Сегодня она уже более-менее успокоилась. Будто приняла как должное, — медленно ответил Том, игнорируя высказывание, и неожиданно улыбнулся, добавив: — Но твоё присутствие снова вывело её из себя.       — Чёрт, — простонала она, ощущая чувство вины. — Ты не мог придумать что-нибудь другое? Зачем так слёту обо всём? И вообще, что там с квартирой? Я собрала все свои вещи.       Том достал из кармана связку ключей и зазвенел ею перед лицом Кензи.       — Вот чёрт! Так быстро?!       — Разумеется, — усмехнулся тот, вкладывая ключи ей в ладонь.       — Я имела в виду, что ты невероятно быстро решил этот вопрос, — поправила себя Кензи.       — Как съездили на гонки? — неожиданно перевёл тему Том.       — Мистер Эйвери заколебал меня! Сначала ныл всю дорогу, что я еду медленно. Я психанула и дала ему сесть за руль. Гнал он, кстати, ничего так, — заметила Кензи, а потом засияла. — А на гонках такое было! Это просто не передать словами! Улёт! Мы все были в восторге! Кристиан с ума сходил от счастья! А мистер Эйвери стал допрашивать, как принять участие в таком развлечении…       — Шутишь? — усмехнулся тот, с интересом посмотрев на неё.       — Я серьёзно! Мне кажется, он всю дорогу назад об этом думал и гнал, как псих! Как думаешь, он свихнулся на этой теме?       — Его мало чем можно удивить, но… он привык делать то, что ему нравится.       — Я бы с интересом посмотрела, как он поучаствовал бы в гонках, — засмеялась Кензи. — Этот спорт не для слабонервных!       — Поверь, он не из числа слабонервных.       — Он псих! Я пообещала ему, что вывезу его на гоночный круг на следующей неделе. Мне кажется, он хочет купить себе машину.       — Интересно, — протянул Том. — Не припомню, чтобы его завлекали какие-то состязания.       — Ты бы видел его, как он кричал во время последнего круга. Он сделал ставку, но в последний момент его фаворит продул другой машине.       — Много потерял?       — Не знаю, но это не перебило его восторг, — пожала плечами Кензи, а затем резко встрепенулась и с осуждением посмотрела на Тома. — Ты тему не переводи. Самое время покончить с твоей последней интригой. Разберись с Гермионой, хватит её мучить.       Тот хмыкнул, лениво поднялся и молча вышел из зала.       Он нашёл Гермиону в бывшей комнате Кристиана. Она сидела на его кровати и рассматривала в руке игрушку, когда-то подаренную ребёнку Теодором. Когда Том появился в дверях, Гермиона, не поднимая взгляда, тут же устало спросила:       — За что ты так со мной?       Её голос был тихим, но твёрдым и уверенным.       Том медленно прошёл к кровати и опустился рядом с Гермионой, внимательно заглядывая ей в глаза, которые так и не обратились к нему.       — Кензи добровольно со мной, — твёрдо произнёс он, не имея желания долго обходить эту тему стороной.       Гермиона невесело усмехнулась, покачав головой.       — Она даже не волшебница.       — Она волшебница.       Та с удивлением продолжила разглядывать игрушку в руке.       — Расскажи мне об этом, — потребовала она.       — В ту ночь я случайно наткнулся на Кензи, и она подобрала меня раненого с дороги. Отвезла в город, предоставила убежище, и в благодарность я отплатил ей той же монетой.       — В благодарность? — недоверчиво усмехнулась Гермиона.       — У неё были крупные неприятности в криминальном мире. Я избавил её от них и немного устроил ей жизнь.       — А как ты выяснил, что она волшебница? Она отрекалась от этого, когда я разговаривала с ней.       — Всё верно, она не знала об этом. В первый же день я различил в ней магию и стал обучать. Затем за это взялся Эйвери.       Гермиона ещё сильнее удивилась; её зрачки расширились, но по-прежнему не смотрели на Тома.       — Допустим, всё так, — медленно отозвалась она. — А как же Кензи отнеслась к тому, кто ты есть?       — Испугалась, — хмыкнул тот, вспомнив реакцию Кензи после того, как та узнала, что он не кто иной, как лорд Волдеморт. — Она всё близко принимает к сердцу, но очень быстро отпускает пережитые эмоции.       — И ты хочешь сказать, что не заставлял её ничего для тебя делать?       — Кроме одного — находиться рядом со мной в целях её же безопасности.       Гермиона нахмурилась, лихорадочно соображая, насколько искренен с ней сейчас Том.       — У тебя есть на неё какие-то планы?       — Только то, чем она хочет заниматься сама. Я не могу ей в этом препятствовать.       — Когда ты стал таким лояльным? — продолжала хмуриться Гермиона, сомневаясь, что это действительно правда.       — А ты до сих пор видишь во мне только эгоистичную сволочь, которая не способна ни жалеть, ни радовать других, ни любить?       — Ты так хорошо помнишь все мои слова? — с удивлением прошептала та, вспоминая первые недели их знакомства, когда она несколько раз обвиняла его именно в этом — слово в слово.       Краем глаза она увидела, как тот склонил голову набок.       — Я помню не меньше тебя, Гермиона.       Эти слова остро кольнули что-то в груди и заставили её засомневаться в своём недоверии.       — Посмотри на меня, — потребовал Том.       Она знала, что он всегда так делал, когда пытался убедить её в чём-то. Гермиона повернулась к нему лицом и впервые за весь разговор заглянула в его тёмные бездонные глаза и никакого багряного зарева в них даже не различила.       — Ты веришь мне? — тихо спросил Том, воскресив в воспоминаниях Гермионы момент, когда он так же ставил её перед выбором: не поверить и отказаться от него или поверить ему, остаться с ним и вложить свою жизнь в его ладони.       Оба знали, что такой вопрос — беспроигрышный вариант, потому что Гермиона уже очень давно вложила всю себя в его руки.       Только не один раз уже поплатилась за это.       В бездне красивых глаз она впервые увидела всю глубину от воспоминаний пережитых вместе дней и ночей, которые, как ей казалось, вспоминала и лелеяла в себе всё время только она одна. Но Гермиона ошиблась. Теперь она впервые понимала, что Том придавал всем событиям из их жизни немалое значение. Он помнил даже самые громкие слова, брошенные ему в лицо очень давно. Тогда подобных слов было слишком много.       Ей вспомнилось, как Том хитрыми уловками вытянул из неё правду о своей семье и о Тайной комнате. Как же глупо она попала тогда впросак. Зато на следующий раз Гермиона сразу же обнаружила подвох и не поддалась на излюбленные уловки Тома, за что жестоко поплатилась, испытав на себе в первый раз действие Непростительного заклинания. Тогда было безумно страшно, а сейчас это вызывало улыбку оттого, как в то время Том не умел сдерживать свои эмоции и самообладание. Много дней они воевали друг с другом, не поддаваясь никаким странным ощущениям, которые медленно охватывали каждого из них, пока Тому в голову не пришла гениальная и в то же время самая нелепая мысль — влюбить в себя Гермиону. Он нашёл брешь в её стене, он заставил её проявить к нему самые дружеские и искренние чувства, но не заметил, как пропал в них же сам. Сожалел ли он тогда об этом? Наверное, сожалел. Это была единственная авантюра, которая у него не получилась.       Ей вспомнились беззаботные прогулки в Хогсмид, где они веселились, как дети, играя в снежки и балуясь разными штуками из магазина приколов. Тогда он привёл её в своё излюбленное место, где проводил выходные с друзьями. Том стал делиться с ней своими лёгкими привязанностями, и Гермиона узнавала его намного лучше, различая не будущего тёмного волшебника, а мальчишку, который, как и она, любил интересно провести время. Том познакомил её со своим миром, представил своим приятелями, открыл ей свою страсть к музыке, показал свои истинные таланты и увлечения. И несмотря на свою эгоистичную и самовлюблённую натуру, он был с ней искренен. Он мог о многом умолчать, но никогда не лгал.       Гермиона отдавала ему себя не меньше. Она рассказывала все свои мысли и чувства. Том знал о её каждом прожитом дне, о её впечатлениях на любую ситуацию в жизни. Она позволяла ему расчёсывать её мягкие волосы перед сном и забывалась в каком-то сказочном мире осторожных и нежных прикосновений. Это вызывало у Тома очередную щемящую душу привязанность. Он очень любил делать для неё приятные вещи, которые не меньше приносили удовольствие и ему. Они любили смотреть друг на друга в зеркалах, видя себя другими людьми, где не было никаких преград, связанных со временем, расстоянием, положением. В отражениях всё было просто: он и она, глядящие друг другу в глаза и видящие иллюзорный мир, в котором их сущности были одним целым, — ничего больше. В отражениях горела надежда, что когда-нибудь так будет по-настоящему. Они верили, что когда-то должен настать такой момент в жизни, где будут не нужны зеркала.       И сейчас Гермиона смотрела в глаза взрослому Тому и с трепетом осознавала, что этот момент в их жизни настал. Ничего больше не мешало бы им быть вместе, если бы она по-прежнему верила ему.       Но она не могла заставить себя поверить.       Гермионе было странно осознавать, что Том точно также предавался далёким воспоминаниям. Возможно, те дни были самыми лучшими в жизни, пока не начался хаос длиной в несколько лет, где оба совершали ошибки, убегая один от другого и испытывая ненависть от мучительного существования вдали друг от друга. Шлейф последствий тянулся от их глупости, которая обошлась им очень дорого, но они заплатили, пережили, оказались здесь и сейчас смотрели друг другу в глаза, только уже не ощущали целостность, как когда-то раньше.       Ранее ей представлялось, что в момент воссоединения никакой недосказанности между ними больше не должно остаться.       Том никогда не изменял своему жёсткому темпераменту, оставаясь таким же молчаливым о своей жизни, о своих мыслях и решениях. Он давно взял в свои руки жизнь Гермионы и делал за неё выбор, который мог оказаться ей не по душе, но она постоянно мирилась с этим. Может быть, он ей мстил за то, что она рассказала всю его жизнь, заставляя пройти именно тот путь, который был ему предначертан, но теперь он давно очерчивал её жизненный путь, оставив ей безысходность, которая упиралась в слепую доверчивость.       Неужели после всего пережитого Том думает, что у неё есть хоть какой-то шанс сказать ему, что она не верит?       Когда-то Гермиона вложила ему в руку свою ладонь, и сейчас он ждал от неё точно то же самое.       — Мне нужно, чтобы ты доверяла мне, как и раньше.       Гермиона попыталась заглушить в себе чувство опустошения от пережитого, глубоко вздохнув. Разве был у неё выбор? Своими словами он будто снова принял за неё решение, вынуждая только согласиться с ним. Ему это было нужно, а то, что ему нужно, он всегда получал.       Чувствуя касание аккуратных объятий, она понимала, что ей всегда было проще жить, когда Том управлял её жизнью, но чем это обернулось потом?       Ещё давно она осознала, что готова доверить ему себя и свою жизнь. Можно было просто закрыть глаза и слепо пойти по лезвию тонкого ножа, не боясь сорваться, потому что его руки всегда придерживали её от падения. Даже когда Том исчез после войны, он контролировал все её движения в жизни с помощью чужих рук. Он оберегал её от действий сумасшедших сестричек, которые изрядно горели желанием отомстить ей. Чтобы уберечь как-то жизнь Гермионы, он поручил контролировать все события Эйвери. Тот перехватил письмо Гермионы, сдал сестёр под арест, подбросил идею Малфою о том, что им нужно укрыться, переназначил все слушания в отношении Риддла, сам присутствовал на одном из них и, в конце концов, заставил Гермиону убраться из магического мира на руках с Кристианом, чтобы их не нашли. Этот контроль был благодаря наставлению Тома, который успел узнать о своём исчезновении и возложить задачу на другого, кто будет по-прежнему оберегать Гермиону, чтобы она спокойно продолжала идти по тому самому лезвию ножа, не страшась упасть. Последней его поддержкой от падения была та самая ночь, где Гермиона пережила столько внутренней и физической боли, сколько не получила даже от Беллатрисы Лестрейндж, когда та пытала её в поместье Малфоев. В ту ночь Том окончательно избавил её от преследования и какой-либо ещё возможности навредить ей, безжалостно уничтожив всех, кто ему мешал. Если вдуматься, то он слишком многое сделал для неё и в каких-то ситуациях даже невозможное. Как после такого она могла ненавидеть его? Как она могла злиться? Как она могла обвинять его в неспособности жалеть и любить?       Том был сильным, амбициозным, целеустремлённым, гениальным, решительным, а Гермиона прекрасно дополняла его твёрдую и чуткую натуру своей мягкостью, сентиментальностью и искренностью. Она сама проявила в нём способность любить и пожинала все последствия его любви. В ней была причина того, что Том с самой юности решительно искал путь обойти время, обойти смерть и остаться с Гермионой. Она была виновата в том, что он стал тёмным волшебником, который с ума сходил от тоскливого одиночества всю свою жизнь, становясь чопорным, злым и деспотичным. Она была виновата в том, что он создал крестражи, один из которых доверчиво вложил ей в руки оберегать. Она была виновата в том, что Том стал таким, какой он есть, с юности лишая его права исполнять желания своей души и заставляя пройти рассказанный ею путь жизни. Она была виновата во всём, что пришлось пережить Тому, чтобы прийти к этому моменту.       Гермиона захлёбывалась в порыве эмоций от этого — настоящего! — осознания, что её существование было причиной всему. Его нельзя было обвинять ни в чём, потому что Том вынужден был стать таким, какой он есть. Ради своей цели он был вынужден пойти по головам и убить многих, в том числе Теодора. Он был вынужден использовать чувства Кристиана, делая из него ребёнка с подобным темпераментом, как и у него самого. Он был вынужден заставить её друзей врать ей, причём добровольно. И даже если той же Кензи от Тома могла грозить опасность, то вся вина ляжет на Гермиону, потому что он совершал только те поступки, которые приближали его к ней — единственной, самой мощной цели в его жизни, берущей исток ещё из юности.       Он делал это всё из-за неё.       Гермиона медленно отпрянула от плеча Тома и с нескрываемым испугом посмотрела ему в глаза. Она пропадала в этих чувствах, потому что именно она сделала его таким, какой он есть. Осознание было настолько мощным, что внутри начало всё дрожать и клокотать от ужаса.       Эта ненормальная чёртова привязанность вырастила в нём всё, что она наблюдала и до сих пор наблюдает, терпит на своей шкуре и пытается примирить в себе. Но ради чего?       Чтобы снова и снова уронить себя в лужу, измазать в грязи и однажды уже не подняться из неё?       Она лишилась всего, что у неё было и могло бы быть.       Поэтому…       — Нет, — едва шевеля губами, спокойно произнесла Гермиона, поднялась с кровати и отступила на несколько шагов, опуская на Тома взгляд. — Уже не в этот раз. Я не буду — уже не смогу с этим жить. Ты… ты опоздал, Том. Всё кончено.       Его желваки заметно дёрнулись, а взгляд потемнел — точно не ожидал услышать подобное.       — Ты уверена в том, что говоришь?       — Безусловно. Поэтому хочу попросить оставить меня в покое и надеюсь, что в тебе осталось хоть какое-то уважение ко мне и ты беспрепятственно отпустишь меня и Криса. Я не хочу больше иметь ничего общего с тобой. Наша история изжила себя — следующие страницы пусты и бессмысленны.       — Ты не понимаешь, о чём говоришь…       — Я прекрасно понимаю, о чём говорю. Хватит. Всё время я думала, что не могу без тебя жить, но всё же жила, утешаясь надеждой. Всё время я испытывала к тебе любовь, пока не поняла, что она переросла в непонимание и, возможно, горечь. Я не виню тебя ни в чём, но я не хочу тебе лгать и ты должен знать: я не люблю тебя. Извини и прощай, Том.       Обычно красивые губы обезобразила сардоническая улыбка — он потерял самую главную цель своей жизни — Гермиону.       И из-за этого хотелось взорвать весь этот чёртов мир.