Сотворить чудо

Забывать — это скорее благодать, чем искусство.

Грасиан-и-Моралес Бальтасар

      Вернувшись к себе из больницы, Северус переоделся и сел обедать в одиночестве, чего давно уже не делал. Было как-то непривычно обедать без Гарри. Пора привыкать. С наступлением учебного года приёмы пищи будут проходить в Большом зале, и там он сможет только издали наблюдать за Гарри.       Его трапезу прервал зов из камина. Пришлось подойти. Это оказалась Гермиона Грейнджер. Она извинялась за то, что отвлекает, но просит всё же рассказать, как себя чувствует Гарри. Северус понимал её переживания, так же ясно, как видел беспокойство в поведении Блэка. Он ответил, что Гарри очнулся ещё в море по пути из Азкабана и подробно пересказал ей всё, что услышал от доктора Крейга. Под конец разговора успокоил её тем, что завтра утром Гарри выпишут.        Обед уже остыл, когда он вернулся к столу, но есть больше не хотелось. Он собирался налить себе чаю, но тут в дверь постучали. Это был Грюм с огневиски. Они расположились в гостиной. Не успели они распечатать бутылку, как из камина снова позвали — Дамблдор приглашал их в свой кабинет.       По дороге к директору Грюм сказал, что всем сторонним наблюдателям казни стёрли из памяти эпизод с Гарри Поттером, потому что охочие до жареных фактов репортёры захотят узнать подробности у наблюдателей, а не будут довольствоваться сухими сводками Министерства.       Переступив порог кабинета, они обнаружили Дамблдора, в задумчивости расхаживающего по своему кабинету. Усадив их в кресла и заняв место за столом, директор поведал им к каким выводам пришёл после разговора с Крейгом. С самим доктором он делиться своими умозаключениями не стал, доверившись только им, как членам Ордена Феникса.       — Я уверен, что шрам Гарри был крестражем Волдеморта, — произнёс директор и добавил, — да, частичка сущности Волдеморта находилась в шраме…       Северусу было всё равно, что это было в шраме Поттера – крестраж, тёмно-магическая связь, «рыболовный крючок» — главное этой гадости уже не было, и она не могла помешать Гарри в будущем. Поэтому он не очень внимательно слушал рассуждения директора, а тот перешёл от крестража к Пророчеству. По мнению директора, Гарри должен принять участие в поисках остальных крестражей Волдеморта, ведь только ему будет под силу их уничтожить. Северус всей душой ненавидел это Пророчество, сколько бед оно принесло тем, кто в него поверил. Надо забыть его и жить дальше. А директор словно благоговел перед этим Пророчеством; играя своими чудесными голубыми глазами, повторял на разные лады, что только Гарри способен уничтожить Волдеморта окончательно. Злость душила Северуса — всё закончилось, Волдеморт обезврежен — работайте дальше, но не впутывайте Гарри.       — …Память о том, что с ним произошло — прекрасный стимул не прекращать поиски крестражей, — донеслось до Северуса.       Северус решился дать волю своей злости. Он хлопнул ладонями по подлокотникам кресла:       — Прекрасный? Это омерзительное болото разврата, гнусных извращений, в котором он тонул?       — Северус, не придирайся, ты же понимаешь, что это просто устоявшийся оборот речи. Возможно, я злоупотребляю эпитетами, но конкретно этот относится к стимулу, а не к плену.Как раз наоборот, память о кошмаре плена не даст Гарри бросить поиски якорей, удерживающих Волдеморта.       — Да не надо Гарри ни к чему стимулировать! Не надо его никуда подталкивать! Хватит уже им манипулировать. Дайте ему спокойно пожить, дайте всё забыть!       — Гарри суждено исполнить Пророчество. И то, что он уже на втором курсе уничтожил дневник Волдеморта — первый его крестраж, подтверждает это, – настаивал Альбус. — Пророчество…       — Забудьте вы про него! Это не есть абсолютная истина.       — Мы можем, конечно, отпустить ситуацию, бросить всё на самотёк. Но тогда есть вероятность, что Волдеморт может вернуться. А Гарри, забыв все невзгоды, расслабится, станет неумелым и слабым без подготовки …       — Вы опытные маги, прошедшие две войны, неужели не сможете найти и уничтожить крестражи без мальчишки, который проучился всего четыре года? За вами Аврорат, Отдел Тайн, Министерство, в конце концов. Аластор, ты тоже считаешь, что нужно втравливать в это Гарри снова?       Грюм пробасил:       — Гадство.       — Что ты имеешь в виду? — уточнил Северус.       — Вообще-то, это гадство, после всего дерьма, что случилось с Гарри, нагружать его ещё и охотой за крестражами, — заключил Аластор.       — Вам известно слово «неотвратимость»? Пророчество утверждает, что только Гарри… — настаивал Дамблдор.       — Тогда и не надо подстёгивать пророчество, делая из Гарри орудие по уничтожению крестражей. Дайте ему пожить. А то, что неотвратимо, произойдёт само собой, — громко произнёс Северус, чувствуя за собой поддержку Грюма.       — Но Пророчество неоднозначно толкует кто победит…       — На хер такое пророчество! — не сдержался Северус.       — Я не потерплю таких выражений в своём кабинете.       — Прошу прощения, Альбус, — повинился Северус, он и, правда, разошёлся.       Тут вступил Грюм:       — Альбус, действительно, Аврорат и Отдел Тайн справятся сами. У нас теперь есть время…       — Про крестражи я поделился только с вами. Никто не должен об этом знать. Тем более о том, что их может быть несколько. Ни в Министерстве, ни в Аврорате не должны знать…       — Почему? — спросил Северус.       — Это темнейшее измышление порочного ума, противное самой природе человека, самое дикое, что только есть. Эту скверну нужно уничтожить, а знание о ней — забыть, как страшный сон, иначе она расползётся по миру. Поэтому, чем меньше магов в мире о них знает, тем лучше. Чтобы не было соблазнов…       — Вы уверены, Альбус, что магмир хочет, чтобы его опекали?       — Да, маги слабы. Не поддаться такому искушению не всем по силам. Люди легко поддаются соблазну.       — Не надо думать о людях хуже, чем они есть.       — Пример Волдеморта тебя ничему не научил?       — Если бы в него с детства заложили нравственные установки, а не бросили…       Их перебил Грюм:       — Эти ваши философские споры мне неинтересны. Я практик. Предлагаю просто приступить к поиску этих грёбаных крестражей.       — Но для этого сначала нужно убедить Гарри не стирать память, чтобы он мог искать их, — сказал Дамблдор.       — Если вы так верите в Пророчество, то вы сможете его убедить и после амнезии, — раздражённо сказал Северус. Они снова возвращались к началу разговора. Северус устало закончил: — Альбус, сегодня был очень длинный день.       — Да, — подхватил Грюм, — ваш спор идёт по второму кругу. Предлагаю закругляться.       — Что ж, — согласился Альбус. — Всего хорошего, приятного вечера.       Они покинули кабинет. По дороге к себе Северус спрашивал самого себя, что собственно происходит с директором? Или изменения происходят с ним? Он всегда был самого высокого мнения об этом человеке, Дамблдор возбуждал доверие, от него исходила спокойная, крепкая сила, в нём ощущались равновесие и обстоятельность. И даже когда иные его слова шли вразрез с убеждениями Северуса, это не вызывало тревоги, не ослабляло симпатию, не подрывало уважение, они могли спорить не теряя привязанности и дружелюбия другу к другу. Когда Гарри находился в плену и ему было плохо после плена, их объединяло общее горе, общее дело — найти Гарри, вернуть его в строй, захватить Волдеморта и ликвидировать Пожирателей. Почему сейчас, когда эти задачи выполнены, они стали терять взаимопонимание, его преданность к Дамблдору стала понемногу таять? Может это вина Северуса, что он зациклился на психологических проблемах Гарри, и не воспринимает другие внешние проблемы? Или это беда Дамблдора, который достиг цели и не может остановиться, на скорости летит дальше, словно бегун, который не замечает, что уже сорвал финишную ленточку и продолжает бежать вперёд?       Огневиски не помог ему найти ответы на эти вопросы, но помог расслабиться после утомительного дня. Северус не отпустил Грюма в ночь из замка, и снова уложил спать на диване.       Утром после завтрака Северус прихватил мантию-невидимку для Гарри, и они с Аластором отправились в Лондон, где расстались — он в больницу, Аластор на работу в Аврорат.       К Поттеру на выписку из больницы кроме него пришли Грейнджер с младшим Уизли. Гарри почувствовал минутную неловкость, но после того, как Рон облапал его, а Грейнджер нежно поцеловала в щёку, он поборол смущение, и в ответ тоже чмокнул подругу в щёчку.       Друзья рассказали Гарри, что заключили помолвку, об этом будет в ближайшем выпуске газет, и они рады сообщить ему об этом лично.       Северус отдал мантию-невидимку Гарри. Вчетвером они вышли из отделения колдопсихологии и разошлись по своим делам в многолюдном холле.       В Хогвартсе первым делом Гарри взял метлу и уговорил Северуса пойти полетать.       Северус сделал несколько кругов над стадионом, а потом приземлился в ложу для преподавателей, и просто наслаждался погожим днём, наблюдая за движением облаков и мечущимся Поттером, как стрела на их фоне. Неожиданно в ложу зашёл Дамблдор. Северус не заметил, как он появился на стадионе. Директор сел рядом с ним и тоже залюбовался полётом Гарри.       — Ах, молодость, молодость, — вздохнул он, когда Гарри сделал замысловатый кульбит, и обратился к Северусу, — мне, кажется, он счастлив.       — Когда он в небе. Но он не может проводить на метле сутки напролёт. Ночами он не может спать без зелья Сна без сновидений.       В это время Гарри пролетал мимо них, и Альбус помахал ему рукой. Гарри понял это как приглашение присоединиться к ним и, сделав крутое сальто, приземлился в ложу. Альбус похвалил лётные качества Гарри и пригласил к себе на чай.       — А Северус отнесёт твою метлу в подземелье, — сказал директор, давая понять, что его не приглашают.       Гарри вернулся от директора через час. Он сел на диван, вид его был тих и задумчив. Северус не мог долго смотреть на его понурую голову.       — Чтобы ты не наобещал директору, Гарри, ты имеешь полное право передумать. Директор силь…       — Ты тоже хочешь, чтобы я отказался от стирания памяти? — удивился Гарри.       — Нет, конечно, нет. Но мне показалось, что ты пообещал директору отказаться от этой затеи.       — Наоборот, я отказал ему в просьбе отказаться от этой затеи, — Гарри горько усмехнулся, — смешно получилось: отказал отказаться.       — Тогда что тебя грызёт? Уже через три дня ты всё забудешь, станешь жить с Блэком. Кстати, он тебя навещал вчера, пока ты спал.       — Правда? — улыбнулся Гарри. — Мне не сказали…       — Всё будет хорошо.       — А если директор прав? Вдруг без меня ничего не получится, а я, всё позабыв, даже виноватым себя не посчитаю. Из-за меня Волдеморт возродится, и я буду виноват, я не захотел, я не сумел, я пожалел себя!       Северусу хотелось бежать к директору и — Аваду ему в лоб! За то, что прививает Гарри чувство вины перед самой амнезией. Разговор Гарри забудет, а это гложущее чувство вины, вероятно, останется. Но он просто сказал:       — Нет, всё не так. Ты можешь этим заняться и после амнезии. У нас впереди несколько десятков лет. Ты попал под колесо войны, это твоя беда. И сейчас тебе нужно заняться своим душевным здоровьем.       — Моя личная трагедия не должна отражаться на общем деле. Это эгоизм, думать о себе, когда над магическим обществом висит опасность в лице Волдеморта.       — Я знаю, как легко попасть в зону влияния директора. Он великий светлый волшебник, он способен углядеть в положении вещей скрытый смысл. И обладает даром убеждения. Но зачем ты повторяешь его слова, если нашёл в себе силы отказать ему?       — Хочу услышать твои аргументы, убедиться, что я был прав, когда сделал это.       — Я не могу быть объективным. Меня раздражает в директоре неумение различить, где его ученик, а где — орудие исполнения его замыслов. А раздражение, как сам понимаешь, плохой советчик. Лучше скажи, тебе удалось убедить профессора или вы поссорились?       — Не хочу пересказывать, лучше взгляни сам, — и Гарри заглянул ему в глаза, приглашая просмотреть воспоминания.       Снейп применил невербальный «Легилименс».       Гарри говорил просто, холодным пресным голосом, на лице его не отражалось ни единой эмоции:       — …Они везде, в каждом уголке моей памяти. И каждый постылый день — это отчаянные попытки прогнать воспоминания из головы. Я не могу обрести покой ни днём, ни ночью.       — Теперь тебе будет легче, ведь уже нет крестража, этой тёмной сущности. Нужно ещё немного потерпеть, и станет легче.       Дамблдор бормотал что-то на тему, как хорошо будет вновь влиться в жизнь Хогвартса, когда его заполнят ученики, как Гарри захлестнёт водоворот школьных событий, и на их фоне воспоминания о плене поблёкнут, уйдут в самый дальний уголок памяти:       — Тебе определённо скоро станет легче.       Гарри помотал головой.       — Это так не работает. Легче не становится. Становится… привычней. Я знаю, каково это. Привыкаешь к боли. Учишься жить с ней. А потом в одно из мгновений, как свежим кипятком –БЫЛО!И снова — корчись, лежи, терпи. Я вновь погружаюсь в холодную грязь, вязкую, вонючую. Она залепляет мне глаза, затекает в нос и уши, забивает горло. Я чувствую, что здесь моё место — в грязи, в этой зловонной жиже, это всё, что мне нужно.       — Но так же бывает не всегда? Есть ведь у тебя желания, свои радости…       — Я не знаю, чего я хочу. Иногда я не пойму, что мне делать, жду приказа. Я не могу понять, для чего я живой?       — Школа поможет тебе найти себя. Вернёшься в команду квиддича, подружишься с однокурсниками.       — Я не могу спать. Даже с зельем Сна без сновидений по ночам я часто слышу ощутимый хруст: это мои рёбра и суставы ломаются под тяжестью чужого тела. Я молюсь: немилосердная память, оставь меня. Я задыхаюсь. Это ошейник душит меня. Я прошу Вселенную: «Пожалуйста, помоги, это невыносимо! Сам я слаб. У меня ничего не выходит».       — Тебе помогут сеансы колдопсихолога, доктор Крейг уже тебе помог. Ты уже сейчас радуешься жизни, смеёшься, летаешь.       — Это не то. Вы предлагаете задвинуть воспоминания в дальний угол. Я же хочу очиститься от этой грязи. Совсем. Навсегда. Ради собственного достоинства, просто ради сохранения рассудка.       Лицо Дамблдора озарилось догадкой.       — А если что-то пойдёт не так? И ты потеряешь рассудок, как Локхарт. В практике доктора Крейга ещё не было стирания такого количества лет. Лучше быть несчастным с ясным рассудком, чем безмозглым счастливцем.       Северусу снова захотелось запустить Аваду директору в лоб. Зря он щадил директора, и не рассказывал ему всей правды о положении Гарри в плену. Хотя такой мудрый волшебник, изучив свойства ошейника, сам должен быть понимать, каково было Поттеру. Северус даже больше берёг не чувства и здоровье старика Дамблдора, а остатки гордости Гарри. Волдеморт сломал его личность, нарушил границы неприкосновенности, лишил человеческого достоинства, но это не означает, что Гарри было безразлично, что другие узнают насколько ПСы грязно и грубо измарали его.       — Я практически и есть безмозглый. Ошейник высосал из меня все мысли, Волдеморт сожрал все стремления, отщипывая по кусочкам убеждения, и запивая моей болью. У меня не осталось собственных суждений. Я хоть и безмозглый, но никак не счастливец.       — Гарри, милый мой, ты слишком строг к себе. Ты умный, талантливый юноша, по словам Северуса, проявляешь поразительные успехи. Будет жаль потерять эти навыки.       — Вы просто не понимаете, от чего я хочу избавиться, толком не знаете, что там было. Смотрите мне в глаза, не отворачивайтесь, — попросил Гарри, снимая с шеи амулет, — и вы увидите.       Северус не стал смотреть, что показал Гарри директору. Он перепрыгнул на следующее воспоминание.       В глазах Дамблдора блестели слёзы. Он не мог оторвать взгляд от глаз Гарри.       — Вот как-то так, – разорвал Гарри зрительный контакт, – и это, как вы понимаете, только начало.       Директор ответил, сморгнув, прозрачная слеза скатилась по морщинистой щеке:       — Гарри, прости, ведь я хотел тебе только добра. Это вечная дилемма, вечный выбор между добром, приносящим вред и злом, приносящим пользу. Ты прав — невыносимо жить с постоянным чувством стыда и унижения.       Северус вынырнул из воспоминаний Гарри.