Obsession

      Её голова лежала на его плече, а сама Санса, сытая, расслабленная, сочно причмокивающая клубничным леденцом — на нём самом. Он чувствовал её трепетное дыхание и неестественно резкий ягодный запах жвачки. Старк переключала радиоприёмник, капризно сморщив нос; вместе с мелодиями воздух был полон фальши, недосказанности, дорожной пыли. Её тёплый вес убаюкивал и лишал бдительности.       Бейлиша это не волновало. Ему было хорошо.       Они молчали; он лениво крутил руль. Изредка Петир бросал взгляд на её ярко блестящие глаза. Казалось, даже отвернувшись, он не скроется от их света. Там — морская синева, глубокая, холодная. Льдистая светлость окружала зрачок. Края радужки темнели до цвета индиго. Облака, словно выбеленные мелом, отражались в чёрных зрачках-воронках.       У Сансы была красивая кожа. Он подумал об этом только сейчас, и даже эта мысль принесла удовлетворение. Его собственная в юности была бледной, невзрачной, легко краснеющей. Иронично, обычно это удел рыжих. А ещё она, в отличии от него, обожала сладкое. Как в этой жизни, так и в той.       На вкус она была как мороженое, взбитое с молоком до летучей пены. Он так думал. Лиза была далеко, но на людях Бейлиш не мог к ней прикоснуться. Слишком неосмотрительно, особенно в крошечном городишке, полном сплетен.       Хаос — это лестница. Эта фраза, как мантра, истина и единственная правда, вела его по жизни. Главное — не забыть, что невнимательных, доверчивых, поверхностных он утянет на дно.       Шумно перекатив леденец во рту, девушка прикрыла глаза. Тени чернилами короновали скулы; под веками лозой вились капилляры. Это напоминало молодую листву изнутри — те же нежные прожилки. Обнимая её рукой, он чувствовал себя причастным к единственному несбыточному желанию.       Сон, ставший явью. Последняя ступень.       Хаос — это лестница. Петир верил в это, как в единственный постулат. Всю жизнь руководствоваться этим правилом. Сейчас в его мыслях был лишь хаос, слепящий, пылающий, как лихорадка. Он надеялся, что и эта ситуация приведёт его к величию. Иначе быть не может; это всего лишь Санса.       — Ты женишься на Лизе?       Это была её первая фраза с тех пор, как они сели в машину.       — Да. Имеешь что-то против?       Они ехали среди нескончаемой зелени: острых пихт, изумрудных елей и пухлого можжевельника. Лазурные шишки блестели ехидством, как её глаза.       Санса отстегнула ремень, забралась с ногами на кресло и уперлась ладонями в его плечо. Насмешливая улыбка скривила её рот, а мир — громадный, голубой, обласканный ветром — светился, отражаясь на её лице.       — Нет. Если станешь её мужем, сможешь возить меня в кино, когда пожелаешь.       Он усмехнулся, исправив:       — Когда пожелаешь ты?       Санса обиженно надула губы и достала конфету изо рта, положив в бардачок.       — Это неприлично, — заметил Бейлиш беззлобно. И сам себе удивился: пару месяцев назад он бы не закрыл глаза на нечто подобное.       Санса хмыкнула и прищурилась. Глаз не было видно, их скрыли ресницы. Перьевая разлапистая чернота.       — И что же? Тебе нет дела до мирных шалостей.       — Вовсе нет. Мне не все равно.       Санса цокнула и прикусила его ухо. У него пробежали мурашки, какая нелепость.       — Точно! Тебя это забавляет.       Её близость отозвалась вспышкой перед глазами. Вот он съезжает на обочину — дорога пуста, улицы безлюдны — и Санса вновь выливается в его объятия. Она не отталкивает его на этот раз. Свет окружает её тело, путается в волосах… Губы блестят от слюны, как карамель и вишни на молочных коктейлях, которые она любит.       Он хочет её всю. От острого разлета бровей до нежно очерченных тазовых косточек. Всё хрупкое, плавное тело, с круглыми бёдрами, длинными пальцами и медовой кожей. Все острые, яркие чувства, миндальный запах, поцелуи, смех, голос, дыхание…       — Я передумала. Не хочу в кинотеатр, — заявляет Санса, странно взглянув на него. — Поехали в лес, на озеро?       — Позже. Когда вернутся твои брат и мать, — он специально использует не «кузен» и «тетка», поставив их на одну позицию для себя. Перед Робином он бы не робел. Лиза бы не вскружила ему голову. К тому же…       До озера несколько миль, а уезжать далеко ему не хочется. К тому же, у них ни топливо в достаточной мере, ни купальников с собой нет.       Образ Сансы в его мокрой рубашке соблазнителен. Это — лишь фантазия; реальность в разы лучше.       И все же… Бейлиш чувствует: его страсть переходит границы. Нельзя позволить ей думать, что она имеет над ним власть.       — А ещё когда вы поженитесь, мы станем одной семьёй, а лучше, когда я состарюсь, а мои прекрасные волосы поседеют. Будут серыми, как выцвевшие скалы, — она расширила глаза в притворном ужасе и расхохоталась, вновь прильнув к нему. — Ну-ну, как пожелаешь, папочка.       Проигнорировал обращение, он сжал челюсть, с трудом оставаясь спокойным. Гул прилившей крови оглушал, но шли мгновения, и бешеное сердцебиение возвращались в норму.       Это не так. Её влияние на меня ничтожно, — убеждал себя Петир. Санса взяла другую конфету — мятную — и взглянула на него хитро, лукаво. Словно знала, как он любит этот вкус. — Она лишь пешка. Дитя. Юная, неопытная. Неразумная. Она не станет мне равной.       Он не заметил выражение обиды на её лице — слишком погрузился в свои мысли.       Ветер играл с листвой, солнце искрилось, время продолжало свой ход.

🍃

      Лиза вернулась на следующий день с Робином. К счастью, её страхи оказались ложными: мальчишка ничего не сломал, лишь ушибся.       Бейлиш сделал ей предложение в этот же день. Лиза разрыдалась, впечатавшись в него объятиями. В сбивчивом шёпоте он смог уловить: «навсегда», «предназначены судьбой», «любим друг друга с детства»… Веки опухли, мокрые глаза покраснели и казались меньше. Он прижимал к себе вздрагивающую женщину, игнорируя кривляние сына — Робин передразнивал телячьи нежности — концентрируясь на рыжих волосах.       У неё оттенок был иным. Тёмным, как медь, но на солнце пылал перьями феникса. Непослушные пряди Лизы были слишком светлыми и тусклыми, как мех старой кошки. Петир хмыкнул, подняв глаза на Сансу.       Она смотрела сквозь него насмешливо и чуть презрительно; вызов тлел на дне зрачков.       — М… Мы устроим са… Самую лучшую свадьбу, Петир! — Заикаясь, с чувством воскликнула Аррен, вероятно, представив многолюдное, безвкусное и утомительное для него мероприятие. Нежно погладив её круглые щеки, он улыбнулся с наигранной теплотой.       — Конечно, любимая. Давай сделаем это, как можно скорей. Никаких гостей, только ты, я и наши общие дети.       — О Петир! — Она всхлипнула, потянувшись за поцелуем; тушь мазутом стекала по лицу, капая на пышную грудь.        Их свадьба прошла через неделю, в последний день лета.       Они с Сансой не разговаривали.       Её игнорирование забавляло. Он повторял себе, что до её чувств ему не было дела. Причина совсем не интересна. И все же…       Оно стало их общим секретом. Ни Робин, ни Лиза, ни кто-либо ещё не замечал разлада. Неудивительно: за это лето при свидетелях Санса не искала его общества, а сам Петир сказал ей не больше пары слов.       Сегодня кое-что поменялось. Она подошла к нему и Лизе с вежливой улыбкой и пожелала счастливой семейной жизни. Ее глаза странно сверкали, он видел это, хоть Санса и избегала его взгляда. Дискомфорт шевельнулся внутри. Ему не было совестно. Лишь любопытно, что заставило её игнорировать его.       И все же ему хотелось вновь почувствовать её участие, любовь к жизни, огонь души. Было жестоко лишать его смеха, разговоров, взглядов и улыбок. Без этого жизнь стала пресной и пустой, хотя Санса, в отличии от Лизы, не принесла ему материальной выгоды.       Холодок пробежал по коже, когда она наконец повернулась к нему. Для незнакомца ее лицо казалось учтивым, но Петир едва не вздрогнул от того, с какой силой его хлестнула призрачная, спрятанная злость.       А потом Санса моргнула, голубые глаза заискрились смешинками, а лицо стало даже слишком беззаботным и наивным для девушки шестнадцати лет. Глупость, — подумал Петир, надевая на палец Лизы кольцо. — Почудилось, и только.       Пестрые осенние листья, танцуя, кувыркались в воздухе.

🍃

      Октябрь распустился сочным красным цветком. В небесной серости догорал закатный багрянец. Осколочный золотой диск опускался на лучах-крыльях, перемешивая сумеречные краски мягким медовым светом.       Сансы нет: сбежала. В коротком платье вылезла из окна, ушла так быстро, рыжей молнией, только волосы блеснули.       Он вовсе не наблюдает; лишь смотрит невольно, лениво, краем глаза. Если бы Петир хотел быть ближе к ней — устроился бы преподавателем. Если бы пожелал знать — сам спросил бы, в чем причина смены милости на гнев.       Сейчас у него более важные приоритеты. Деньги и имущество Лизы были в его руках, и позволяли расширить подпольный бизнес. Тот самый, что и в прошлой жизни: борделей не было, а куртизанки оказались востребованы во все времена. Бейлиш хмыкнул, с презрением подумав о примитивности человеческой природы. Его клиенты — ничтожества. А что до тех, кто не пользуется такими услугами? Да и они не лучше. Покажи красивое тело — убьют, умрут, разорятся, предадут, казалось бы, близких друзей…       Какая нелепость.       В последний раз вспыхнув, дрожь света померкла; солнце закатилось, как глаза. Отложив бумаги, Петир потушил свечи и закрыл окно, всматриваясь в бархатную ночь. Одиночество вдруг болезненно кольнуло внутри. Откуда эти чувства?       Он услышал шаги до того, как Лиза позвала его.       — Петир, — его имя, как молитва, благоговейно слетело с её губ. — Замерзнешь же!       Она взяла его за руку и потянула на ковёр. Темнота скрадывала недостатки лица, а шёлк халата — тела. Волосы казались медными, более здоровыми. Глаза сияли, словно талая вода.       Лиза была почти обаятельной, почти красивой, и обожала его до преклонения. Она прижалась к его пальцам губами, покрывая поцелуями каждую фалангу. Бейлиш погладил её по щеке, опустил ладонь на грудь. Сердце билось быстро и взволнованно, кожа пылала.       — Петир, любовь моя! — Её хриплый голос разрезал тишину. Это было неправильно. Он прижал палец к её рту, заглушая звуки. Покорная, Лиза позволила ему уложить её на простыни. Она запротестовала, когда он стал поворачивать её:       — Прошу, сегодня я хочу видеть твоё лицо.       После всех ночей, которые она провела на четвереньках, отказываться было некрасиво.       Лиза светилась блаженством. Петир, прикрыв глаза, дышал ей в волосы, пока мир расплывался в мерцающем медном удовольствии. Он двигался в такт скрипам матраса, а где-то, возможно, делала то же она.       Играла с чужими волосами. Царапала спину и плечи. Сжимала внутри, обхватывала ногами, стараясь слиться в одно целое.       Начиналась гроза. Раскаты грома смешались со звуками секса. Темнота и шум насмехались над Петиром: голос женщины под ним чудился девичьим; её руки касались, как надо. Запах специй и солнца, казалось, заполнил комнату.       Зажмурившись, он вслепую нашёл её рот, и она — Лиза? Санса? — выгнулась и застонала. Едва успев, он покинул её тело и рукой довёл себя до пика. Бейлиш откинулся на простыни, выравнивая дыхание. Женщина рядом любовно прикоснулась к семени, тускло блестящему на животе. Он мысленно закатил глаза: ничтожество. Такая же раба своей биологии.       — Мой милый, возможно, нам стоит подумать о детях? Я готова стать матерью ещё раз, — робко предложила Лиза, недоумевая, что могло испортить настроение любимого супруга.       — Дорогая, у нас уже есть сын. Роберт и ты — все для меня.       Она растроганно всхлипнула и положила голову ему на грудь.       — О Петир! Я люблю тебя так сильно, что хочу подарить тебе сотню сыновей! Будь моя воля, нашего мальчика бы назвали в честь тебя…       Он провалился в сон, который начался так же резко, как и закончился. Рассвело. Утро вступило в свои права, окончательно прогнав темноту. Стекла были покрыты слезами-каплями, мерцающими, как кристаллы. Воздух полнился туманом; светлая дымка колыхалась и казалась изумрудной, несмотря на то, что разлапистые клены выкрасили мир в бордо.       Осторожно, чтобы не потревожить Лизу, Бейлиш подошёл к окну. Внутри ёкнуло от радости: он увидел её, изящную, растрепанную, с букетом цветов и горящей улыбкой. Нежный румянец окрасил щеки, и Петир вздохнул: Санса была прекрасна, как Дева. Она устало шла домой, а движения были неловкими. Ветер вдруг поднял юбку, обнажив круглые бедра и синяки на коленях. Он не знал, почудилось ли, но у кромки белья виднелся отпечаток — чужих рук?       На секунду им завладело ощущение, что это всё — не наяву. Ткань опустилась, а он замер, щурился, вглядываясь, и даже не пытался унять дрожь.       Санса подняла голову и обожгла его взглядом. Ухмыльнулась. Знала, что он ждёт. Облизала губы, медленно, с чувством, наталкивая на воспоминания. Он все ещё мог ощутить на вкус эту блаженную сладость, представить её кожу под пальцами, угловатые и мягкие изгибы.       Болезненное возбуждение захлестнуло вместе с яростью. Она знала, что он не пойдёт против неё, поэтому осмелилась дразнить. Будто это она жила в двух мирах и знала о нем больше, чем Бейлиш мог представить…       — Дорогой, — голос Лизы не остудил его пыл, а, напротив, разжег раздражение. Обеспокоенность он принял за ненасытность, и новая волна отвращения комом поднялась к горлу.       Ничтожество, — подумал Петир, опрокинув её на кровать и разорвав одежду.       Ничтожество, — с этими мыслями он вбивался в рыхлое тело, оставляя на мягких бёдрах те же следы, что только что увидел на другой.       Ничтожество, — грубо лаская руками, Бейлиш довёл её до оргазма быстрее, чем себя, и Лиза тут же жадно накрыла губами его плоть, желая отплатить тем же.       Она ничем не отличается от других.       Отличалась ли Санса? Он не знал. И вовсе не считал себя ничтожеством, засыпая с выжженным образом девушки перед покрасневшими злыми глазами.

🍃

      Дни летели долго и мучительно и, несмотря на пресность, у него не было чувства, что они потрачены зря, как календарные листы. Октябрь сменился ноябрем, а после, со снегом, льдистым крошевом и холодом пришел декабрь.       Он все ещё следил за Сансой и писал о ней на валирийском. Свои мечты. Желания. Наблюдения. В этом мире такого языка не существовало, но все же записи хранились под ключом: лучше перестраховаться.       Хаос — это лестница, и Бейлиш никому не позволит сбросить его с высокой ступени.       Вечер только начался, но зимнее солнце уже садилось, блекло подсвечивая комнату оранжевым. Он сидел в кабинете, заполняя дневник, но знал, кто придёт к нему ещё до того, как шаги появятся на лестнице.       Лиза в слезах. Свеча и закат — вот и все источники света. Её лицо выглядело старше и ещё несчастные, раскроенное тенями, как неумелым портным.       — Отца и брата убили, — шёпот сбился, дрожали губы. Бейлиш заключил супругу в объятия. Он давно в курсе. Это случилось по его приказу. Позавчера. — Как мне теперь жить, Петир? Я и Робин — последние Талли.       Он убаюкивал её, как ребёнка, а уголки губ невольно растянулись в улыбке. Бейлиш заметил Сансу на пороге слишком поздно.       Она смотрела ему в лицо. Она не удивлена.       Он поднял брови, и она ухмыльнулась. Знала, что не выдаст его, а он — её. Несмотря ни на что, они союзники.       Через три недели Робину исполнилось двенадцать. Дни летели, словно птицы, не отличаюсь разнообразием. Рождество, Новый год, январь… Жизнь шла своим ходом, но для него она невозвратно изменилась.

🍃

      Он сидит на краю ванны, неотрывно глядя на Сансу, и его грудь быстро вздымается и опадает. Сердце колотится в такт ударов дождя — погода бушует, под стать чувствам. Он поверить не может в то, что видит перед собой.       Её тело — мраморная статуя. Плавные ключицы, янтарная шея, груди размером с яблоки, а губы — два багряных лепестка. У Сансы талия, как горлышко бутылки, кожа на ней бледная, искрится лунным светом. Вода стекает по телу; она кусает губы, коротко вздыхает, и этот звук лишает его воли. Он полностью в её власти. Марионетка.       Санса поворачивается. Её бедра пухлые, широкие, на пояснице ямочки, а острые лопатки покрыты веснушками. Он тянется вперёд, всем существом желая провести по ним пальцами, носом, языком; соединить цветочную россыпь пленившими его цепями.       Кожа на руках совершенно гладкая, а ноги покрыты бесцветным пушком. Он благоговейно касается её бёдер — пальцы тонут в бархатной нежности — ласкает чужие отпечатки, облизывает атласную плоть. Медные завитки щекочут лицо. Веки трепещут,словно крылья бабочки.       Он опьянен и уничтожен.       — Петир, — она стонет, откинув голову; имя вибрирует, танцует на языке. Волосы Сансы такие длинные, что касаются его сжатых на её ягодицах пальцев. Девушка прижимает его к себе, царапая до боли затылок. Одурманенный, он задыхается. Легкость охватывает тело. Он помнит это чувство, сильное, как морфий. Рот наполняется влагой, ему мало касаний, вкусов, запахов, её...       Санса резко отталкивает его, и лицо Петира кривится от почти физической боли.       — Я все знаю и никогда не прощу тебе это, лорд Бейлиш.       Она не делает ничего, но зрение меркнет; он не в силах вздохнуть. Испуганный, Бейлиш тянет похолодевшие руки к горлу.       Он просыпается.       Простыни мокрые и холодные, его трясёт. Интуиция кричит: беда близко. Бейлиш идёт в кабинет, чтобы записать сон на валирийском, но он так измотан, что, едва закончив, отключается прямо в кресле.       Он просыпается вновь. Чернила разлиты; записей нет.

🍃

      — Любимый, ты горишь! — Лиза обеспокоенно воркует над мужем, пока он пытается справиться с тошнотой. Безуспешно: доковыляв до умывальника, он сгибается, держась за живот, пока желчь — ночью Петир не ел — выходит с рвотными звуками. — Как ты?       — Терпимо, — он прикрывает глаза, а прохладные пальцы откидывают волосы. — Прости, милая, вряд ли смогу поехать.       — Конечно. Может, позвать доктора?       — Не стоит. Довольно и того, что я не смогу почтить память твоих родственников.       Лиза выглядит ещё печальнее, целуя его в лоб. Прикосновение поднимает волну неприязни: её духи тяжёлые, а любой запах грозится обернуться новым позывом.       Глядя на его зелёное лицо, она хмурится.       — Ну уж нет, одного тебя я здесь не оставлю. Пусть Санса побудет с тобой.       В этот день они начинают разговаривать вновь.