Ещё один план Дамблдора

      Уже несколько дней я прислуживал Нюнчику. Всё было даже не так ужасно, как я представлял себе. Мы редко и мало говорили, прекрасно зная, что любая невинная фраза между нами грозила перерасти в обмен оскорблениями или дуэль. Я сидел с ним за партой на всех уроках, сопровождал в коридорах, как верный пёс, и даже провожал до слизеринской гостиной после занятий. Чувствовал себя при этом полным идиотом, но, к счастью, на этот раз даже Джеймс решил придержать свои шуточки и хранил мудрое молчание.       Да и вообще, с тех пор, как Ремус простил меня и снова стал со мной разговаривать, стало намного легче. Мы вчетвером, как раньше, дурачились по вечерам в нашей спальне, гуляли ночами по замку, объедались сладостями. Я больше не чувствовал себя одиноким и мне гораздо легче стало выдерживать Снейпа.       Как ни странно, мне и в голову не приходило наплевать на приказы Дамблдора и прекратить с ним возиться, даже после того, как я получил прощение друзей. Я вовсе не боялся наказания, которым пригрозила мне Макгонагл. Просто почувствовал, что это было бы неправильно: в некотором смысле я и правда был виноват в случившемся, одному Снейпу пришлось бы туго, да и очередь из желающих помогать перед ним почему-то не выстраивалась.       А мне было не сложно поносить по коридорам его сумку. Тем более, что Снейп так и не осознал бесконечных возможностей помучить меня, открывшихся перед ним, и даже не пытался помыкать мной. Но всё равно я был рад, что не был привязан к нему круглые сутки. Сейчас я как раз возвращался с Провидений, на которые Снейп не ходил.       Следующей после перерыва у нас обоих была Трансфигурация, и я решил свериться с картой, чтобы поскорее отыскать Снейпа и хотя бы попытаться не опаздывать на этот раз. — Я клянусь, что замышляю шалость и только шалость! — но внимательно рассмотрев проявившийся план школы, я нахмурился и бегом направился к одному из коридоров неподалёку от Большого Зала, где, судя по подписанным точкам на карте, Снейп был окружен целой толпой народа.       Через пару минут я уже был там с палочкой наготове. Разрозненные выкрики, доносящиеся из-за поворота, нравились мне всё меньше. — Ну и что ты со мной сделаешь, Нюниус? — выделывался один из гриффиндорцев помладше прямо перед лицом Снейпа.       Тот сидел на подоконнике, ещё бледнее обычного, беспомощно сжимающий кулаки и скрипящий зубами. Я догадался, что палочку у него отобрали, а костыли были предусмотрительно отброшены в другой конец коридора, так что он ничего не мог сделать, даже встать и уйти. Зная Снейпа лучше, чем эти недомерки, я бы не удивился, если бы он бросился на них с голыми руками, наплевав на сломанную ногу. — Да вы совсем охренели что ли? — прогремел я, отталкивая с силой мальчишек и расчищая себе дорогу к Снейпу.       Маленькие ублюдки будто никак не могли понять, что веселье кончилось и пора было убираться с глаз моих поскорее. Один из них продолжал заливаться смехом, другой застыл в середине своей пантомимы, изображающей хромающего Снейпа. Я наконец подошёл ближе, бегло убедился, что со Снейпом вроде было всё в порядке, и обратил всё внимание на мелкого гриффиндорца перед ним.       Меня переполняла злость. Как смел кто-то — кроме меня — лезть к Снейпу? — Слушай сюда, говнюк, — я схватил сопляка за отвороты мантии и встряхнул как следует. Мальчишка уже растерял всю свою браваду и дрожал от страха. Хорошо, я собирался ещё не так его напугать. — Если я тебя ещё хоть раз увижу рядом с ним, или если мне хотя бы намекнут, что ты ему что-то сделал — я тебе такое устрою, пожалеешь, что на свет родился. Понятно?!       Он попытался проблеять что-то вроде «Но ты же сам…», но я быстро врезал ему по уху и за шиворот толкнул в направлении остальных сопляков. — Это всех касается! В следующий раз натравлю на вас Эванс, тоже мне, гриффиндорцы называется…       Я всё продолжал громко возмущаться, стараясь не смотреть на Снейпа. Одного из мальчишек я задержал, грубо ткнув ему палочкой прямо в лицо: — Костыли поднял и вернул Снейпу в руки. — Это не я… — Да мне насрать! Поднял, я сказал.       Снейп молча забрал свои костыли, вцепился в них, как спасательный круг. Палочку свою он уже сам успел призвать невербальным. Стайка маленьких идиотов рассосалась, и мы остались в коридоре вдвоём. Я повалился на тот же подоконник, на котором сидел Снейп. — Вот уроды малолетние! Напомни мне рассказать Эванс, она с них все баллы снимет. Нет, это нужно совсем не иметь совести… — Я краем глаза посмотрел на Снейпа, но он, кажется, совсем не обращал внимания на мою возмущённую речь, — ты, наверное, поражаешься, какой я лицемер?       Это привлекло его внимание. Снейп повернул голову и сказал с тончайшей насмешкой в голосе: — Честно говоря, я думал, такие тонкости ускользают от тебя. Или что твой своеобразный мозг решил, что издеваться над немощным калекой объективно более аморально. — Ну правда ведь! — возразил я, и вдруг почувствовал неловкость, — я понял, что тоже вёл себя как мудак. Теперь не стану — ни сейчас, ни когда тебе гипс снимут.       Снейп на моё неожиданное обещание только глаза закатил, а потом даже пошутил: — Блэк, не делай непродуманных ошибок. Если Дамблдор решит, что его сумасшедший план сработал, он будет такое проделывать каждую неделю.       Я прыснул, представив себе, как Дамблдор методично делит всех студентов на пары, а потом подбрасывает галеон, чтобы понять, кто из них будет счастливым обладателем магическо-устойчивого перелома. Это было совершенно абсурдно, а я даже не мог понять, правда ли Снейп в это верил или нет. ***       Конечно, после этого случая мы со Снейпом не стали вдруг лучшими друзьями, да и оба не очень-то не хотели, честно говоря. Мы по-прежнему мало говорили, хотя вынужденно проводили вместе большую часть дня. Я вообще вёл себя как обычно, хотя меня то и дело сковывала какая-то непонятная неловкость, да приходилось то и дело прикусывать язык, сдерживать ставшие уже привычными оскорбления. Снейп едва заметно расслабился, как будто ему стало легче от моего обещания оставить его наконец в покое. Но нога его заживала мучительно медленно, а боль, судя по то и дело сжимающимся до бела кулакам и желвакам на шее, так и не проходила.       Я старался не лезть в его дела, так же как он не лез в мои.       Было бы замечательно, если бы остальная школа исповедовала ту же философию, но в Хогвартсе этого ожидать не приходилось. Питер по вечерам неохотно делился со мной подслушанными разговорами. Я только следил за тем, чтобы в сплетнях не поднималось даже имя Ремуса, а на остальное мне было наплевать (хотя некоторые влюблённые в меня пятикурсницы обвиняли Снейпа в таком, что краснел даже я. Хорошо, наверное, что Снейпу никто об этом не рассказывал). — Ещё три недели, — прошипел себе под нос Снейп, прилагая адские усилия для каждой ступеньки лестницы. А лестниц по дороге в библиотеку было много. — Тебе гипс снимут? — обрадовался я. — Каникулы начнутся. Но я думаю, Дамблдор сжалится над тобой, если сможешь убедить его в том, что всё понял и искренне раскаиваешься.       Да я ведь не поэтому спрашивал! Но объяснять Снейпу, что я попытался проявить участие, было совершенно бесполезно.       Почти ежедневные посиделки в библиотеке стали привычным делом. Страшно сказать, за эти полторы недели мои оценки даже успели улучшиться — в моё оправдание могу сказать, что времени на розыгрыши категорически не хватало. Да и желание устраивать шутки пусть не пропало, но сильно уменьшилось. Джеймс вон тоже ходил по пятам за своей Эванс, а Ремус, кажется, впервые в жизни наслаждался спокойствием, ведь ему больше не приходилось то и дело вытаскивать нас из неприятностей властью префекта. Питер тоже не жаловался: как всегда, он рад был просто проводить время в общей спальне по вечерам.       Я уже написал добрую половину собственного эссе Макгонагл, когда случайно заглянул в пергамент Снейпа. Мои губы сами собой растянулись в улыбке: — У тебя тут ошибка, — небрежно сказал я.       Он поднял глаза и долго молча смотрел на меня, а потом отрезал: — Нет здесь никакой ошибки.       Я закатил глаза так, что мог бы увидеть собственный череп. Вот невыносимый баран! Болезненная неуверенность в себе неведомым образом переплеталось в нём с ослиным упрямством. Мне стоило махнуть рукой и заниматься своими делами, но не один Снейп обладал упрямством парнокопытного. — Макгонагл раз десять повторила об этом на занятии, если она увидит, что ты называешь простую двухэтапную трансфигурацию сложной, она тебе сразу ноль влепит. Но ты делай, конечно, как хочешь.       Снейп со сложными чувствами смотрел на свой пергамент, наверное, догадываясь о том, что я был прав. Я решил закрепить успех: — И этапы преображения у тебя тоже описаны не правильно. Их можно увидеть, если чуть замедлить действие заклинания, — подсказал я.       Снейп с раздражением отодвинул пергамент и недовольно закусил губу. Вот ведь упёртый, почти как я: скорее тролля получит, но не признается, что чего-то не понимает.       Я понял, что вежливой просьбы помочь я не дождусь, со вздохом достал из кармана платок и чётко произнёс нужную модификацию заклинания. Превращение длилось секунд двадцать: вначале ткань затрепетала, наращивая материю до нужных размеров; потом платок начал гнуться, складываться, меняя форму; потом по уже узнаваемой фигурке лебедя пробежала белая волна, меняя поверхностную структуру материала; и наконец, хотя снаружи этого видно не было, внутри трансфигурированного предмета была создано грубое подобие мускулатуры и система для циркуляции магии, заменяющей кровь. Маленький, в мою ладонь лебедь изящно поплыл по воздуху от моей стороны стола к Снейпу. Тот смотрел на него молча и сосредоточено.       Я всегда любил трансфигурацию, и удавалась она мне всегда отлично, даже лучше, чем остальные предметы. Обычно-то я, конечно, редко кому что объяснял — разве что Питеру изредка, но он предпочитал просить Ремуса. А тут меня вдруг настигло вдохновение, и я надиктовал Снейпу половину позавчерашней лекции, активно жестикулируя, добавляя от себя шутки и всякие малоизвестные факты, которые мы с Джеймсом вычитали, пока готовились стать анимагами.       Через несколько секунд Снейп отошёл от шока и даже начал делать заметки. Он не спрашивал, что это на меня нашло, да мне и самому не хотелось думать, с чего это я вдруг стал добреньким. Вскоре я даже начал получать своеобразное удовольствие — теперь понимаю, почему Снейп и Эванс уже шестой год оставались такими невыносимыми всезнайками. — Поэтому модификаторы превращений не работают со сложными трансфигурациями. Там тоже можно вывести формулу, но это довольно заморочно, — я набросал ему костяк формулы на листке и остановился, чтобы отдышаться.       Снейп поднял бумажку на свет, повозил по ней носом, кажется, только лизнуть не успел, а потом поднял на меня неверящий взгляд: — Блэк… Откуда ты всё это знаешь? Это же чистая тригонометрия, а ты даже на Арифмантику не ходишь!       Джеймс бы со смеху умер, если бы увидел, с какой гордостью я тут же принялся задирать нос: — Ну не одному же тебе быть гением, я тоже кое в чём разбираюсь.       Снейп вдруг снова зарделся, как красна девица, и я сначала не понял, с чего бы это он. Неужели потому, что я назвал его гением? Я хотел было вдоволь поддразнить его об этом, в этот самый момент услышал за спиной знакомые мерзкие голоса. Я обернулся: так и есть, к нашему столу вальяжно подходила неразлучная парочка самых мерзких слизеринцев в школе, Мальсибер и Эйвери. Когда я повернулся обратно, Снейп уже смотрел на свои колени, пытаясь скрыть неуместный румянец. — Блэк, сходи прогуляйся пока, — махнул рукой Мальсибер.       Я тут же огрызнулся: — А больше ничего не хочешь? Тебе надо, ты и иди.       Тот смерил меня долгим, презрительным взглядом, но решил не влезать в перепалку в библиотеке и продолжил, будто меня больше не существовало: — Слушай, Снейп, мне Слагги поставил незачёт за последнее эссе и сказал переписать. Ты ведь поможешь? — по его тону было понятно, что отрицательного ответа не предполагалось.       Снейп пробормотал что-то едва различимое. Мне показалось, что он стесняется моего присутствия, но точно я не знал — может, он всегда себя с ними так ведёт.       Мальсибер благосклонно кивнул и уже собрался уходить, а его приятель задержался ещё не надолго, навис прямо над отодвинувшимся подальше Снейпом: — Ты в родной гостиной хоть иногда появляйся, Северус, — его голос звучал мягче, чем у Мальсибера, но в нём безошибочно различалась та же расчётливая холодность, — а то ты всё с Блэком да с Блэком, а мы, между прочим, о важных вещах говорим. Сегодня хоть придёшь? — Приду, — буркнул Снейп и поспешил сделать вид, что снова погрузился в свой пергамент.       Я с трудом дождался, пока два урода исчезнут из библиотеки. Во мне закипал такой привычный гнев. Пару минут назад мы говорили со Снейпом ещё как нормальные люди, а сейчас мне хотелось, как раньше, посильнее задеть его. Мне было противно от его слабохарактерности — и этот трус ещё в чём-то упрекал Ремуса! Почти сразу я не выдержал и спросил: — Мерлин, Снейп, тебе самому не противно, когда эти уроды так об тебя ноги вытирают?       Он на секунду поднял на меня угрюмый взгляд: — Иди к чёрту, Блэк, всё равно ничего не поймёшь. — Нет, а ты попробуй объяснить! Я, вроде, тоже не совсем не тупой, уж точно поумнее Мальсибера!       Снейп начал тревожно перекладывать свои куцые перья, пачкая и без того синие пальцы в чернилах. Он вздрогнул, когда мой кулак грохнул по столу прямо перед ним. Я потребовал от него ответа и не собирался отступать, пока не получу его. — А что я, мать твою, должен делать, если они живут со мной в одной комнате! — почти закричал Снейп ни с того, ни с сего. — Тем более когда из-за тебя и твоих дружков больше никто в школе даже разговаривать со мной не станет! Тебе легко говорить, с твоими богатенькими родителями тебе и слова никто не смеет сказать, а я полукровка, понимаешь ты вообще, что это значит?!       Я готов уже был наорать на него в ответ, но тут подоспела возмущённая мисс Пинс и с позором выгнала нас из библиотеки. Даже мои попытки сыграть (от имени Снейпа) на жалости её не смягчили. Пока я быстро относил книги на место, Снейп успел собраться и сбежать, так что мне почти пришлось его догонять в коридоре. — Стой, Снейп! Стой, кому говорю! — как выяснилось, когда ему надо было, он мог передвигаться с почти нормальной скоростью. Но я всё равно тут же преградил ему дорогу, заставляя посмотреть на меня. — Мы ещё не договорили. Пойдём, я знаю одно тихое место тут неподалёку. — Никуда я с тобой не пойду, — едва в лицо мне не плюнул, и ведь плюнул бы, стой я чуть поближе. — Да не трусь, не трону, — снисходительно бросил я и пошёл, не оборачиваясь. Это был дешёвый трюк, но со Снейпом он каждый раз срабатывал. Даже когда под тем же предлогом я позвал его в Визжащую Хижину в полнолуние. Похоже, ни один из нас с того раза не поумнел.       Снейп молча ковылял за мной, а я старался не ускорять шаг. Раз уж мы всё равно были на седьмом этаже, можно было дойти до Выручай-Комнаты. Не знаю, было ли это совпадением, но с тех пор, как Снейп сломал ногу, все лестницы замка странно благоволили ему, сами относили на нужные этажи и никогда не исчезали в самый неблагоприятный момент. Вот и сейчас, стоило нам оказаться у пустого проёма, как там тут же выросла широкая лестница.       Пока я сосредоточено ходил туда-сюда вдоль нужной стены, Снейп смотрел на меня, как на полного идиота. Мы с ребятами нашли эту комнату только благодаря нашим исследованиям замка, но сейчас меня совсем не волновало, что я собирался раскрыть Снейпу такой важный секрет. Мне даже доставило удовольствие смотреть на то, как расширились его глаза, когда прямо в стене появилась из ниоткуда высокая и узкая дверь. Не говоря уже о том, когда мы вошли внутрь и внезапно оказались на берегу реки. Я не знал, почему моё воображение вдруг выдало такое — обычно комната принимала вид уютной гостиной, чем-то похожей на дом Джеймса. Но сегодня я в первый раз был тут без него.       Снейп всё оглядывался назад, на дверь, которая становилась всё более расплывчатой, нечеткой. — Ну и зачем ты меня сюда притащил? — с привычной подозрительностью спросил он. — Что, даже не спросишь, что это за комната? — Я читал о ней, — никогда не упустит возможность повыделываться, — Но никогда не думал, что это правда.       Я снова самодовольно усмехнулся, так и не понимая, от чего мне вдруг стало так приятно.       Мы дошли до белой беседки на высоком берегу. Я вдруг вспомнил, откуда я знал это место — это был загородный дом моей тетки Ирмы, где мы с Регулусом и родителями гостили как-то раз в детстве. Только поместье комната не показывала: вместо него со всех сторон простиралось травяное море, нарушаемое только еле заметной издалека полоской двери.       Снейп устало упал на лавку, я остался стоять. Уже хотел первым сказать что-нибудь резкое и правдивое, но он заговорил сам, ядовито, обидно, как умел только он: — Так ты хотел знать, почему я общаюсь с Мальсибером? Помнишь, года два назад, когда вы с Поттером зимой приклеили меня заклинанием к трибуне на стадионе? Мальсибер тогда мне помог.       Я начал шагать по беседке из стороны в сторону. Я не мог даже вспомнить о случае, о котором говорил Снейп, и от этого мне становилось тошно. Но гораздо больше меня волновало то, как упорно он отказывался понимать правду, как старательно придумывал для них оправдания. — Да херня всё это! Ты прекрасно знаешь, что он это делает только ради собственной выгоды, и то не всегда! — А мне особенно выбирать не приходится! — огрызнулся он. — На Слизерине либо тонешь, либо быстро учишься плавать.       Я продолжал нарезать круги. На иллюзорном небе над беседкой собиралась гроза. Что бы я ни делал, я всегда был честен. Я не притворялся, что уважал Снейпа, не терпел его снисходительно: мы всегда были на равных и враждовали открыто. Но Снейп предпочитал двуличность слизеринцев, их фальшивые льстивые речи, привычку во всём искать свою выгоду… Ведь он и был слизеринцем, так почему я вдруг так удивился, почему был вне себя от бессильной злости на него, на его однокурсников, даже на себя с Джеймсом… — Выбор есть всегда, — сказал я, — думаешь, мне было так легко, когда я первым за Мерлин знает сколько поколений попал на Гриффиндор? Думаешь, моя семья не пыталась заставить меня поступать так, как хочется им? — Да сколько можно выставлять сам факт своего поступления на Гриффиндор проявлением героизма, достал уже! Хватит изображать из себя жертву, никто в здравом уме не будет жалеть тебя за то, что у твоих мамочки с папочкой слишком много денег!       После этой тирады он тяжело дышал, смотря на меня снизу-вверх. Я только бессильно сжимал кулаки: он не понимал, совсем не понимал того, что я пытался вдолбить в его тупую башку. Мне даже не было обидно за себя, я и раньше знал, что никто, кроме моих друзей, не поймёт, как мне приходилось дома, хотя даже им я не всё рассказывал. Но речь сейчас шла не обо мне. Я сделал последнюю, совсем уже отчаянную попытку достучаться до него: — Они об тебя ноги вытирают, и только потому, что ты полукровка, — его рот приоткрылся, глаза расширились в ответ на такую жестокую прямоту, — ты сам прекрасно понимаешь, что они никогда не будут считать тебя за равного. А потом, после школы, да по половине твоих однокурсников Азкабан плачет, ты тоже туда хочешь? — Да вы с Эванс, что, из одной методички читаете? — криво усмехнулся Снейп, но за секунду до этого мне показалось, что на его лице отразилось что-то другое, — я и без тебя прекрасно знаю, каковы шансы для кого-нибудь с моим происхождением.       Я хотел уже бурно возразить, убедить его в том, что на других факультетах всё было по-другому, что талантливые волшебники всегда могли пробиться, но захлопнул рот. Всё-таки я хорошо знал, насколько всё в магическом мире зависело от связей, рекомендаций, могущественных знакомых… И к тому же, он-то был не на другом факультете, а на проклятом Слизерине. — Я просто пытаюсь выжить в этой чёртовой школе, где все меня ненавидят, — без обиняков продолжил Снейп, — и если для этого иногда приходится прикусить язык своей гордости, то мне приходится это делать. Бессмысленный героизм оставь себе с Поттером, я слишком беден, чтобы позволить себе такую чушь.       Он встал со скамейки на одну ногу, приладил прислоненные тут же костыли и медленно двинулся к выходу. ***       Я долго сидел в Выручай-комнате и слушал накрапывающий по крыше беседки дождь, давая Снейпу возможность отойти подальше, чтобы случайно не встретиться с ним снова. Меня даже немного грызла совесть, что я снова оставил его одного. Но Снейп и сам неплохо справлялся — вернее, ходил он по-прежнему с трудом, но в этом я помочь всё равно не мог, а так кроме библиотеки да некоторых занятий он вполне обходился сам.       На душе было так паршиво. Уж лучше бы я злился, как раньше, уж лучше как раньше ненавидеть Снейпа слепой, наивной, детской ненавистью. Насколько проще мне было тогда — непостижимым образом я мог просто не задумываться о том, что у Снейпа, нашего вечного противника и карикатурного злодея, тоже есть чувства, что его тоже что-то заставляет поступать так, как он поступает. Эта простая, двухмерная логика чуть не сделала меня убийцей, а Ремуса — орудием, но сейчас, когда я научился наконец смотреть чуть глубже, стало только сложнее. После всего, что случилось, Снейп не станет и слушать меня, а я, как ни старался, не мог вдолбить ему, что пытаюсь предостеречь его от чего-то гораздо более страшного. Я слишком хорошо знал этот тип чистокровных и прекрасно понимал, для чего они могли использовать безымянного полукровку.       Когда я наконец вышел обратно в школьный коридор, я хотел только скорее вернуться в гриффиндорскую башню. Мне нужно было поговорить с Джеймсом. Я не рассказывал ему в подробностях о тех нескольких почти откровенных разговорах между мной и Снейпом, а он и не спрашивал. Но, с того самого вечера, когда он бросился спасать Снейпа после моей идиотской шутки, мне всё время казалось, что он сильно изменился, как будто повзрослел за одну ночь. Может, он поймёт меня и даже сможет что-то посоветовать.       Погруженный в эти мысли, я не заметил, что кто-то подкрался ко мне сзади, пока в спину мне не прилетело обездвиживающее заклинание. Я упал на каменный пол и ударился затылком так сильно, что с трудом осознал, что надо мной стояли Мальсибер и Эйвери, как никогда довольные собой. Они тихо и коротко обменялись парой фраз, а потом, споро подхватив меня за руки и за ноги, оттащили чуть дальше по коридору.       Я уже отошёл после удара и теперь только ждал, пока ослабнет заклинание, чтобы сбросить его и показать этим мудакам, что бывает, если нападать на Сириуса Блэка — поводов для этого было даже больше, чем обычно. Не прошли они и двух метров, как меня снова бросили на пол, а Эйвери предусмотрительно вытащил из кармана мою палочку и отбросил на пол, недалеко. — Ты становишься слишком наглым, Блэк. Отдохни-ка немного здесь, тебе ведь не впервой возиться со всякой грязью, — с этими словами Мальсибер затолкал меня в какой-то чулан и захлопнул дверь. Я услышал запирающее и заглушающее заклинание, а потом удаляющийся смех.       В чулане отвратительно пахло пылью, какой-то застарелой плесенью, мокрыми тряпками… Но хуже всего было то, что он был маленьким, слишком маленьким. На меня тут же навалилась паника. Я, как мог, старался дышать размеренно (или хотя бы просто дышать), но меня колотило крупной дрожью. Я не мог пошевелить и пальцем, в темноте можно было отличить лишь очертания какой-то наваленной ветоши, забытой тут неизвестно когда. Я знал, что комната была маленькой, потому что оказался полусидящим спиной к стене, а ноги при этом почти упирались в дверь. Было тесно, слишком тесно, я старался быть храбрым, но комната была такой маленькой, и в моей голове, как я ни пытался их заглушить, начинали звучать другие голоса. — Не смей мне дерзить, Сириус Орион, — я с животной силой рванулся из-под действия заклинания, настолько реальными мне показались мои собственные мысли, как будто она была прямо здесь, в этом мордредовом чулане. — Останешься здесь, пока не придёшь в себя, — а это уже был голос отца, он не кричал, он никогда не кричал, в его голосе можно было различить только равнодушие и безмерное разочарование.       Я всё трясся на полу, чувствуя, как стены сжимаются вокруг меня. Я снова был там, в кладовке на площади Гриммо, одинокий, наказанный, испуганный. Хотя я чётко осознавал, где находился на самом деле, легче от этого не становилось, я снова слышал голоса своих родителей, слышал плач и не мог понять, то ли это тоже было частью моего кошмара или я на самом деле плакал.       Затхлый запах проникал повсюду, и меня начало тошнить. Из последних сил мне удалось наконец преодолеть действие заклинания и перевернуться на живот. Рвотные позывы становились всё сильней, и я боялся задохнуться.       Я не слышал ни звука снаружи. То ли потому, что в такое время в этом коридоре никогда никого не было, то ли потому, что слишком глубоко погрузился в свои страхи. Так или иначе, я не надеялся на скорое спасение. Паника становилась всё сильнее, я закрыл глаза, пытаясь представить, что нахожусь где-то в другом, хорошем месте. Но каждая выдуманная картинка беспомощно рассыпалась почти сразу, и я снова оказывался в этом тесном, грязном аду.