Лабораторный кролик

— Пап, я слышал у вас новый доброволец? — спросил довольный Алани, заглянувший в кабинет профессора, — Красавчик хоть? — Алани, прошу, перестань. Мне и без того тяжко принимать новых рекрутов, вновь и вновь задаваясь вопросом, кто же придёт на похороны… — Извини, я лишь хотел запечатлеть его в своём альбоме, вдруг он хорошо сложен или лицом дался, — шестнадцатилетним омегам, хорошо знакомым с этим миром, проще смириться с несправедливостями этого мира, нежели молодым альфам. — Хорошо, но обязательно с его одобрения. Не все желают закрепить в памяти других свою печаль, — пожилой омега вернулся было к документам на столе, но напоследок сказал, — он молод, как и ты, не смей в него влюбляться! Ничего хорошего из этого не выйдет… — Я в курсе, папа… не буду… Так легко мы в шестнадцать лет, не задумываясь, обещаем не влюбляться, но разве такое возможно? Все мы знаем, что сердцу не прикажешь, особенно сердечку. — Я художник, просто художник, — репетировал Алани по дороге разговор с новым альфой, — пришёл вас нарисовать. Ну и что, что я сын профессора Сервала? Я не его сын… Я художник… подумаешь, начинающий, но дел это не меняет. Омега, стоя перед дверью, постучал в ожидании, когда ему откроют. От болтливого помощника-беты, он выведал номер квартиры и этаж альфы. Когда ответа не последовало, Алани надавил на дверь, костяшками пальцев, и та отворилась. — Здравствуйте, я-а-а, — осёкся омега, осознав, что апартаменты пустуют. Он уже разворачивался к выходу, когда понял по звукам воды, доносящимся из ванной комнаты, что хозяин принимает душ. Тогда Алани опустился на стул, разложил на письменном столе тетрадь для набросков с пеналом для карандашей и попутно открыл камеру на телефоне. Омега предпочитал рисовать эскизы с натуры, но у альф, спустя время, как правило, не находилось времени на позирование, поэтому, по истечении нескольких сеансов, Алани приходилось довольствоваться отснятым, на камеру телефона, материалом. По этой причине омега сначала фотографировал, а после приступал к рисованию, чтобы альфа не успел «откосить» или, что хуже, умереть. Омега, в ожидании альфы, прислушивался к звуку, падающих капель, пока сидел в телефоне. Спустя пару минут, дверь распахнулась, явив свету, коим является Алани, новенького по имени Ингрэм. Однако омега предполагал, что мужчина выйдет, завёрнутый в полотенце, но что-то пошло не так, когда увидел совершенно обнаженного парня с полотенцем, покоящимся на плечах, с копны темно-каштановых волос которого, капала на пол вода. Сам того не осознавая, омега начал фотографировать крупный член парня, его идеальный пресс, широкие плечи, аккуратные предплечья. — Чёрт! Ты ещё кто такой? — Ингрэм испуганно прикрылся полотенцем, осознав присутствие незнакомца лишь по щелчкам камеры, — Здесь нельзя снимать! — произнёс он официальным тоном. — Извините, но я — сын профессора Сервала, — шокированный увиденным Алани сказал именно то, что озвучивать категорически не собирался, он не хотел пользоваться именем папы, чтобы получить разрешение на портрет, — я хотел бы вас нарисовать. — Ладно, рисуйте, — альфа скривился, но запретить живопись омеге, тем более сыну хозяина и главы научного центра, побоялся — выпрут ещё, а возвращаться домой к рыдающим папе и отчиму совершенно не хотелось. Может и не представится возможности сбежать от их опеки в следующий раз, — но вот фотографировать мои причиндалы разве обязательно? Неприлично же, не? — Извините, я не хотел, — «хотел — продолжил самому себе Алани — ещё как хотел, остановиться не мог», — я должен сделать фотографии на случай, если вы будете не в состоянии позировать. — Когда умру что ли? — уточнил юноша, — Долго же вы творите… — Нет, на случай, если будете заняты чем-то другим, более важным, — омежка ужаснулся от мысли, что такого красивого и молодого альфу не минует смерть. Хорошо накачанное тело, темные глаза, тонкий нос, пухлые губы, про член, вообще без комментариев. Даже в интернете омега не видел такой идеальной головки, хотя он, между прочим, частенько обращался к нему в поисках вдохновения, особенно в периоды течки. Идея пришла молниеносно: — Я буду рисовать ваш член. Он очень красивый! — Что, прости?! Ваш папа меня убьёт раньше, чем я скончаюсь, — «во попал!» — думал Ингрэм, если откажешься выгонят из проекта, если согласишься вообще забьют до смерти! По закону любое противоправное действие, направленное против омеги, карается самым строгим образом — точно расстреляют!» Вся власть в мире принадлежала омегам, наиболее защищённому народу по всем фронтам. Альфы и беты хоть и сильны физически, но куда им перед силой закона, а тот, в свою очередь, всегда был и будет на страже омег — дарителей жизни. Мир стал добрее с переходом бразд правления в руки омег, ведь те ,в отличие от альф, которым подавай войны да соревнования, стали вкладывать деньги в музеи и науку, а не во всякую технику да базы военные, ввели расстрелы и повешенья, которые предусматривались за сексуальные преступления. Эти мысли вихрем пронеслись в голове альфы: «О-папа этого юного омеги может сказать, что это я принудил его сына к сексу! Кому скорее поверят: восемнадцатилетнему неизвестному альфе или учёному с мировым именем и к тому же омеге? М-да, вопрос риторический». — Я художник! Не мешайте мне творить! — пока альфа медленно соображал что к чему, омега гордо встал и вдохнул поглубже, — А то папе нажалуюсь! — Алани интуитивно понимал, куда давить, чтобы юный альфа не сопротивлялся, ведь теперь его красивый член хотелось не только рисовать, но и трогать. Такой ли он на ощупь, как на фото: живой, чувственный, бархатный и соблазнительный. — Ладно, сказал же, можете рисовать. Начинайте уже, — покрасневший юный альфа сел рядом на кровать, отбросил полотенце в сторону, раздвинул ноги и отвернулся, потому что стыдно: «Родители, если узнают об этом, будут в шоке! И поделом, конечно! Я — идиот!» Алани схватил карандаш и начал рисовать. Выводил нервные штрихи, подрагивающей рукой, ведь ему дали добро творить, не важно какой ценой: «Потом всё исправлю, объясню и извинюсь…» Из неловких движений и затуманенного взгляда рождалось произведение искусства: член был наполнен гармонией страсти и силы, крупный извивающийся, переливающийся выпуклыми венками и впалыми изгибами — рисунок оживал, словно напрашивался в руки. — Спасибо, на сегодня всё! Завтра днём продолжим, — Алани встал, схватил свои вещи и выбежал из комнаты, смущенный — «Ох, если папа узнает — точно убьёт» — пронеслось у него в голове. Ему хотелось побыть наедине, чтобы насладиться счастьем, иметь возможность рисовать такого красивого альфу. Образ его до сих пор стоял перед глазами: такой горячий, смущенный, одним словом, совершенный юнец. Альфа оказался доверчивым малым, раз поверил в то, что Сервал накажет его за то, что тот не даёт себя рисовать своему сыну-сорванцу. Скорее, профессор убил бы Алани за вторжение в частную собственность, наглость, бесстыдство и самодурство, ведь учёный относится к своим подопытным со всем уважением, всячески пытаясь скрасить их серые будни. Благодарность за вклад в науку души и тела — вот, что теплится в сердце профессора. Омеги, будучи доминирующим классом, относились к альфам с уважением и трепетом — те были вечными детьми, которым волею судьбы так и не предстоит вырасти. В правительстве время от времени обсуждались проблемы деторождения и возрождения альфа-самцов искусственным путём. Омеги все чаще задумывались, что будет, если альфы вообще перестанут рождаться. Все половозрелые особи были обязаны сдавать сперму в банки возрождения человечества и кровь — в генофонды. Пожилые омеги в правительстве годились юным альфам в отцы и деды, поэтому по возможности охраняли их, скрашивая последние месяцы, дни и часы. Ингрэм выдохнул и принялся разминать скулы и суставы, которые свело от смущения, словно он временно изображал античную статую в музее. Юный альфа, подписавшись на опыты, понимал, что отказался от себя и своей жизни, а ученые будут не только видеть его нагое тело, но и трогать, проводя не всегда приятные эксперименты. Но он не думал, что станет натурщиком для маленького извращенца — сына главы лаборатории. Вот она несправедливость во всей красе — даже пожаловаться некому, сам подписался на это, сам и расхлёбывай кашу. Алани, сидя у себя в комнате, наслаждался просматриванием фотографий юного альфы. Сначала исправлял свои рисунки, добавляя цветными карандашами объём нарисованному альфийскому члену, подрисовывая фиолетовым карандашом венки, а розовым — углубляя впадинки на коже под ними. Сам не заметил, как мечтая, лег на кровать, стащил джинсы и трусы и, вдохновленный своими же чувствами и образами, стал себя гладить. Представлял новенького альфу своим, проводя с ним воображаемую течку. — Да, Ингрэм, сильнее, глубже! Уже почти всё, давай тоже! Кончай! — и затрясся в оргазме. Так бурно и мощно юный омега никогда раньше не кончал. И решение проблемы с новеньким пришло в неоперившуюся мальчишескую голову, как гром средь ясного неба…