Неделька #beefleaf

Мин-сюн не пьет. То есть пьет — он берет у Цинсюаня протянутый кувшин, глотает, высоко запрокидывая голову, дорогое вино как воду — но не пьет. Не смакует, наслаждаясь фруктовым букетом, не смеется, отпустив себя, непонимающе смотрит, если спросить о вкусе. Он не пьянеет. Цинсюань спросил его как-то, почему, и он ответил — в смертной жизни был архитектором, приходилось договариваться и заключать сделки, многие скреплялись вином. Если того вина выпить слишком много, в сделке могут обмануть, и Мин-сюн научился пить не пьянея. Всегда наглухо застегнутый и затянутый. Цинсюань совсем не такой. От вина ему весело и жарко; так было в смертной жизни и так осталось сейчас. Когда-то давно вино заглушало шепот Пустослова, и страха становилось меньше. Брат об этом не знал — Цинсюань не любил его пугать и не говорил о Пустослове, если только очередное нападение не удавалось скрыть. В вине было не страшно в смертном мире — и весело на Небесах. Небожителю нужно выпить много, чтобы забыть себя, а Цинсюань хорошо знает меру. Если потерять ее, то можно влипнуть; девичье обличие привлекает не только те взгляды, которые радуют и греют сердце. Но иногда старые страхи подходят очень близко. Слишком близко. Темнота дышит сыростью и шепчет — ничего у тебя не получится, ни с чем ты не сладишь, провалишься, провалишься, провалишься. Тогда Цинсюань пьет так, чтобы забыться. Как в свои четырнадцать земных лет, когда он рыдал от страха, обессиленный, измученный, но нельзя было, чтобы брат узнал. Вина очень много, и когда Мин-сюн приходит, Цинсюаню уже хорошо. У него отбирают кувшин, потом второй, дождавшись, пока Цинсюань достанет его, припрятанный в рукаве. Твердо подхватывают под руки, ведут куда-то. У Мин-сюна очень холодные и твердые руки, а ногти острые. Что-то не так, не как обычно, но мысль очень смутная и плещется в сладком фруктовом мареве. Цинсюаню лень ее ловить, и он откидывается на Мин-сюна, такого надежного, такого родного... Ногти Мин-сюна больно впиваются в плечи, и туман чуть-чуть отступает. Цинсюань вздрагивает — отчего-то среди ясного солнечного дня веет могильным холодом. — Что такое, Мин-сюн? — Я тебя ненавижу. Холодный, равнодушный голос — он же не может принадлежать Мин-сюну, как и жестокие слова, это Пустослов подкрался, сквозь минувшие века, затаился и набросился. Цинсюань рвется из рук — найти, догнать, он божество, он не сдастся — но запинается и падает. Его снова подхватывают, не дав удариться. — Я не знаю, что мне с тобой делать. — А? Помоги поймать Пустослова! — Его нет. Успокойся. — Мин-сюн прогнал его, Мин-сюн такой добрый и заботливый! Извернувшись, Цинсюань прижимается щекой к чужому плечу. От Мин-сюна пахнет стылой зимней водой, такой чужой посреди весны, и с этим тоже что-то не так, как обычно. — Я не добрый, — говорит Мин-сюн. — Это ты почему-то добрый. Лучше бы ты был мудаком. От удивления вино и сладкий туман ползут прочь — Мин-сюн не сквернословит, почти никогда, это странно, очень странно. Цинсюань пытается поймать чужой взгляд, но Мин-сюн отводит глаза. — Ты опять ничего не вспомнишь... Лучше бы ты был мудаком. Или придурком, который умеет только пить и тратить деньги брата. Фальшивка. — Я не фальшивка, — Цинсюань обижается. В словах Мин-сюна холодно и пусто, и они звучат очень неправильно. Вина слишком много, он не может понять, в чем эта неправильность, как ее поймать. — Я правда тебя очень люблю, Мин-сюн. Очень-очень. Вывернувшись, он показывает руками, как сильно — широко разводя их в стороны. Веселый ветер, отзываясь сердцу своего повелителя, вихрем осыпает их персиковыми лепестками. — Я знаю, — говорит Мин-сюн. Ловит за руку, обхватывает за талию и ведет к скамье в тени. На скамью набросаны подушки, она так и манит уснуть. Цинсюань почти спит, но чувствует, как ледяная рука перебирает его волосы. — Беда в том, — говорит Мин-сюн, — что я тебя... Цинсюань засыпает и больше ничего не слышит.