Неделька #beefleaf

Говорить теперь было очень трудно. Сложно придумывать, что сказать и как молчать рядом. Раньше все получалось само собой: Цинсюань болтал не умолкая, и оставалось только вовремя сказать «заткнись» или «что за чушь». А теперь — нельзя. Теперь, если сказать «заткнись», он вздрогнет и замолчит, а Хэ Сюаню хотелось слушать его голос. Все равно он не знал, о чем говорить. Приходить тоже было трудно. Цинсюань сразу узнавал, видел его в толпе — даже под личиной, бледнел, быстро шептал что-то своим бродягам, а потом подходил. Ходил он неловко и медленно, опираясь на палку, и ни разу не попросил о помощи. А не приходить и не разговаривать было невозможно. До боли, до пустоты, до страха — не получалось создать мир, в котором не было Цинсюаня, не было его улыбки, его ярких светлых глаз... Его так удобно было ненавидеть, так удобно раздражаться на его близость, на его приставучий характер, на привычку пить не считая кувшинов, влезать во все дела и вмешивать туда кого попало — а что, показалось же несправедливым, не оставаться же в стороне, как же так. Весь он злил и раздражал, но когда ничего этого не стало, оказалось, что без раздражающего Цинсюаня — очень тяжело и совсем непонятно. После разговора на празднике у его высочества Хэ Сюань приходил и приходил. Обещал себе — все, хватит, надо оставить в покое и жить самому, если этот дурак вздумает умирать от голода и болезней, пусть какой-нибудь Пэй Мин принесет свою небесную персону и что-нибудь сделает с младшим братом покойного друга. Но оставить в покое не получалось. Не хотелось, чтобы приходил Пэй Мин или кто-то еще из небожителей и забирал, отбирал его — Цинсюань и сам бы не хотел. Он вообще не хотел, чтобы забирали и помогали, поэтому Хэ Сюань не предлагал помощь. Он разговаривал, мучительно подбирая слова. На осенние Фонари его звали в Призрачный Город. То есть не звали, а неохотно процедили, что, мол, его высочество будет отмечать Середину осени не на Небесах, а тут, и если уж очень надо, то можно и прийти. Это означало, что будет пир, столы, ломящиеся от еды, пять тысяч фонарей и лезть к нему там никто не будет. Но Цинсюань упомянул, что у них в общине обездоленных тоже будет праздник, они хорошо поработали летом, подкопили денег, починили крышу, купили мяса — немного, но всем по чуть-чуть хватит. И будут фонари, они сами сделали. И Хэ Сюань пришел. Ведь никто из бродяг никогда к нему не лез — как только они поняли, что их старину Фэна не обидят и не украдут. Цинсюань все время отводил взгляд. Он всегда любил пускать фонари и всегда расписывал их сам, а потом рассказывал, долго и в подробностях, что загадал. Обычно это было что-то про счастье себе и брату, про то, чтобы брат не так на него давил, чтобы были мир и благополучие, чтобы Повелительнице Ветра молились о смягчении сердца супруга — тогда и моряков можно защитить, и брат будет поменьше ворчать. Хэ Сюань просил немного времени. Еще немного времени, чтобы закончить месть. — Я не знаю, что просить, — сказал он, когда Цинсюань протянул ему сложенный фонарик и кисточку. — Убери эту ерунду. — Тогда просто загадай желание, господин Хэ. — У меня нет желаний. Загадывай сам. Это было грубовато, наверно — по лицу Цинсюаня пробежала тень, но сказанного не воротишь. Сложно, слишком сложно разговаривать, когда не знаешь, как не сделать больно, а что хочешь сделать — тоже не знаешь. — У меня свой фонарик. А это твой, господин Хэ. В сумерках фонарики тепло рыжели, а пламя уютно потрескивало. Хэ Сюань слышал, о чем мечтают и просят другие бродяги — о еде, о тепле, о благополучной зиме, о том, чтобы старина Фэн не ушел и не умер, потому что с ним лучше, чем без него... Конечно, лучше. С ним получается надеяться, что впереди что-то есть. Будет. — Я приду через неделю, — сказал Хэ Сюань, когда фонарики поднялись высоко-высоко и стали похожи на желтую вечернюю звезду. — Ты будешь ждать? — Я буду, — Цинсюань запнулся, — Хэ-сюн. Буду. И посмотрел вопросительно. От звуков имени — своего, но сказанного по-прежнему, — по хребту пробежала дрожь. Хэ Сюань понял, что молчит уже долго, когда Цинсюань, потерянно моргая, сказал: — Если господину Хэ не нравится, я больше не стану так называть, я... Хэ Сюань положил пальцы ему на губы, закрывая рот. Пока этот дурак еще какую-нибудь глупость не сказал. — Нет. Называй. Так и говори. Он убрал руку. Держать ее так было неловко. — Я загадал, чтобы ты мне разрешил, Хэ-сюн. И смотри-ка, уже сбылось. Цинсюань стоял рядом, теплый и яркий, как небесный фонарик, и Хэ Сюань взял его за руку, чтобы отвести прочь, к речному берегу. И загаданное им тоже сбылось.