Гейство или коллективный психоз?

— Ваня, нам всё равно придётся всем это сказать, — Майский вздыхает и отправляет руку к голове Тихонова. В доме слишком пахнет горьким шоколадом и крепким чаем, который распивают эти двое, сидя на кухне. До работы ещё сорок минут, а идти им десять, и поэтому Майский решил вернуть тему, которую они не закончили вчера вечером. Встречались они уже давно, но рассказать об этом они не могли настроиться. С открытого балкона пахнуло мартовским воздухом, и домашние запахи сменились на кисловатый аромат жухлой прошлогодней травы. Серёжа проводит рукой по лицу, будто говоря «как ты не понимаешь?». Тихонов замирает в неестественной позе, которая случалась у него только в раздумьях. — Только… Зачем? Просто зачем об этом знать остальным? — Ваня и правда не понимает, что привело Майского к выводу о том, что в этом нужно признаваться в ФЭС. Ребята у них там необычные, стебать будут до конца жизни. Тьфу, особенно Власова. Ваня не знал, почему, но думал именно так. А может их уволят? Короче, он хотел оттянуть этот момент как можно дальше. — Давай повременим с этим. — Да сколько уже можно тянуть? — возмущается Майский, чуть нервно поправляя часы на левом запястье. Тут заговорщицкая улыбка появляется на его лице. — Мы сделаем это по-особенному. Пошли, а то опоздаем. — Да, но… Ты ничего не забыл? — Ваня с усмешкой оглядывает Майского, явно намекая на то, что лучше бы ему пойти на работу в штанах. Тот в свою очередь смеётся и хлопает себя по лбу. Труп под мостом, изрезанный и изуродованный, Серёжа оглядывает с неким удивлением, а потом с остервенением что-то выдаёт. Потом он спускается к пересохшему руслу, сейчас заложенному снегом. Пройти туда нелегко, снег глубокий и мнётся, и Майский со смехом падает, запнувшись о кусок арматуры под снегом. — Аккуратней, Серёж! — цокает языком Белая, помогая ему встать. — Ноги поломать же можно. — А когда это нас пугало? — усмехается Майский, отряхивая форму и усердно потирая голову. Пауза проходит перед тем, как они снова могут начать разговор о деле и допрос местных. Майский постоянно прихрамывает и прикусывает губу, видимо, нога всё же не в порядке. — Точно всё нормально? — с какой-то заботой спрашивает у него Белая, но её тут же окликает капитан полиции. Серёжа просто не успевает ответить. Пахнет затхлой травой и последним снегом, а вдалеке виднеются уже позеленевшие деревья. Здесь, вокруг русла, мало что вообще есть. — Таня, отправляй труп к нашим! — чуть хрипло выкрикивает Серёжа, и вновь прикусывает губу, подняв ногу и согнув в колене. Он шепчет что-то, подняв голову и прижав ногу рукой. — А я, пожалуй, в машине посижу. — Валя, помоги Майскому! — в морг залетает взъерошенный заспанный Ваня, от которого несёт шоколадом и чаем. Он смотрит потупленным взглядом на Валю, а потом вылетает из морга так, что за ним пыль клубится. Антонова даже не успевает спросить, что случилось. Она идёт в лабораторию, понимая, что Майский именно там, раз Ваня первым доложил про инцидент. Тихонов сидел и причитал над Майским, который прижимал ногу коленом к животу. Валя тут же заторопилась. — Серёж, что случилось? — Антонова подлетела со скоростью кометы и достала эластичные бинты. — Тихонов, брысь! — Ваню прогнали с его места, запретили подходить к Серёже, но он крутится около лаборатории, чуть ли не скулит, пока смотрит на Майского, который, закусив губу, сидит в кресле, пока Антонова перебинтовывает ему растянутые мышцы. Как только разрешают, Ваня подлетает к креслу Майского и что-то шепчет ему. Тот только загадочно улыбается. — Да я так больше не могу! Это или гейство на работе, или коллективный психоз! — Круглов нервно постукивает костяшками по столу, нахмурив кустистые седые брови. Так и правда невозможно жить, когда не знаешь, что происходит в твоём офисе за углом. — Коль, ты о чём? — недоуменно спрашивает Рогозина, сцепляя пальцы в замочек и хмурясь. — Да-а… Эти. Ну, Майский с Тихоновым. Всё сюсюкаются да по углам зажимаются, — машет рукой Валя, скорчив лицо. В этой ситуации она была спасителем — Круглов бы никогда не смог лучшего друга геем назвать — ни в жизни. Рогозина хмурится ещё больше, и ничего не понимающе оглядывает всех. — Ну… Похоже, у нас будут и правда… Радужные деньки, — тихо произносит она, и все вокруг ухмыляются. Круглов прикрывает рот ладошкой, будто стыдится смеха, а Валя смеётся в открытую. Лисицын смешно хватается за лоб, но смеяться себе не позволяет. Амелина, хотя и держит строгий вид, тоже не выдерживает и прыскает. — Ребят, расходимся. Круглов идёт рядом с Майским, сунув руки в карманы и думая о чём-то своём. В голове медленно и мало-мальски выстраивается картина всей ситуации. Но в мыслях появляется сверхбезумный план. В ноздри бьёт резкий запах гнилой жухлой травы и кофе, который продают за углом. Ветром заносит запахи женских духов, а за забором военкомата слышны команды прапорщикам. Круглов ухмыляется, почёсывая переносицу. Весна, как известно, сбивает рецепторы с толку, отчего люди теряют все ощущения — и даже банальный первобытный страх остаётся за рамками ощущений, немного иных весной, чем в другое время. И вот из-за этого отсутствия страха Круглов и задаёт роковой вопрос. — Серёг, а Серёг? — Что, Петрович? — Майский пинает ботинками мелкие камушки, своеобразно играя в футбол и подлавливая каменные кусочки носком. — А это правда, что ты гей? — тут же он жалеет. Страх вновь возвращается в сузившиеся рамки весенних ощущений. Как отреагирует? Что скажет? Не обидится ли? Но Серёжа только ухмыляется, так ничего толком и не сказав. — Ну… Это смотря с кем сравнивать, — юлит Майский, вновь замахиваясь ногой, чтобы отпнуть очередной камушек. — Короче, пошёл я на задержание. Пожелай мне удачи, — по-нормальному он не ответил, из-за чего Круглов с разочарованным видом пошёл обратно, мысленно пожелав напарнику удачи. В лаборатории витают запахи стерильности и взлетают в воздух мелкие клочки бумаги, бывшей ещё минуту ранее месячным отчётом, а теперь пребывающей в состоянии фрустрации целостности. Тихонов недовольно стучит по столу и кидает кружку на пол. Он сносит всё, что есть на столе — от бумаг и фотографий до хрупких пробирок, слава богу, что влетает Холодов и успокаивает психованного напарника. — Ваня, ты чё творишь-то? Аль белены объелся? — орёт Андрей, собирая разбросанные улики. — Ты же нам всё следствие попортишь, — к концу уже тихо от ужаса произносит Холодов, и усаживается в кресло от испуга. У Тихонова озверевшее лицо и чуть ли не пена изо рта течёт от бешенства, причиной которого являлось не-знаю-что. Он гневно порыкивал, но говорить наотрез отказывался. — Валя-я-я! У нас тут Тихонов с ума сошёл! — кричит Андрей на весь офис, но в лабораторию тут же влетают Рогозина с Кругловым и Лисицыным на буксире. Антонова спешит за ними, и у всех от вида Вани округляются глаза. — Эй, Вань… Что приключилось-то? — недоуменно спрашивает Валя, влетев с дрифтом в дюнах в лабораторию. — Ничего! — рычит Тихонов. — Отстаньте! — но тут же падает с кресла, ударившись чуть ли не всем телом о скоблёный пол и переломав, как казалось, все в организме кости, вплоть до костей внутреннего уха. Валя только крутит пальцем у виска, вскинув брови так, что они чуть ли не летали. — Теперь он точно сумасшедший гений! — ухмыляется Лисицын, за что сразу получает затрещину от Антоновой. — Ой, Лисицын, не морочь голову! — машет руками Рогозина. — Что тут произошло кто-нибудь сказать может? — Ну, сказать точно не могу, но с уверенностью заявляю — мой напарник сошёл с ума, — цинично делает вывод Холодов и расставляет пробирки на места. Стеклянные стены офиса куда-то исчезли. Вокруг бело и серо. Сверху — больничный свет, а в других местах — темнота. Тихонова пробирает боль в каждой кости тела, в каждом уголке организма. Что случилось, он не помнит. Но место знакомое. А, это же их ФЭСовский морг! Он поднимает руки и протирает глаза. Ни звука, ни шороха вокруг, только мёртвая тишина. «Хах, мёртвая, иронично», — улыбается про себя Ваня. На деле он не может не то, что улыбнуться — он губы засохшие разлепить не может. Всё тело ломит, голова болит… Что приключилось-то? Он не помнит начало, но помнит, как свалился под ноги другим вместе с офисным креслом, разорвал отчёт и… — О, проснулся. Галь, заходи, — сонная Валя подходит к Тихонову и садится рядом, после неё входит и Рогозина, на ходу натягивая халат и садится. — Ваня, это что было? — Неприятная история… Отпустите, — Ваня встал без малейшего разрешения и поплёлся на ватных ногах в офисы, и ему плевать, что на часах час ночи. Рогозина сморщилась и махнула на него рукой, а Антонова только неодобрительно покачала головой. — И правда, сошёл с ума наш гений… — Валя зевает. — Галя, можно, я домой пойду. — Иди, Валь… И этого, — она кивает на дверь. — Тоже загоняй. Об этом инциденте уже весь ФЭС знает на следующий день. Каким образом они получают информацию — неизвестно, да только вот на Ваню все как-то осторожно смотрят, боятся, видно, гения озверевшего. Валя покачивает головой каждый раз, как его видит, а Андрей демонстративно округляет глаза, чему Ваня не удивлён совершенно — он и сам себя вчера испугался. Голова опять жутко болит, а кости ломит — ну, это дело понятное, когда так громко упал, да ещё и вместе с креслом. — Скажи на милость, Ваня, только честно, ты с Амелиной целовался хоть раз? — спрашивает Холодов, черкая что-то в отчётах и расставляя пробирки по местам. Запах женских духов не даёт покоя, прилетая в лабораторию с непослушными порывами ветра, поднимающего вихри на столах. Ваня как раз заканчивал месячный отчёт, который порвал вчера в порыве гнева. — Честно, да, — улыбается Ваня. — Такое. Серёжа в сто раз круче целуется, — хихикает Тихонов, и выходит, захватив в руку отчёт, из-за чего Андрей, округлив глаза, падает на кресло и выдаёт «чёрт». — Эх, Валя, Майский меня не замечает, — вздыхает Белая в буфете, попивая любимый чай с каким-то печеньем. Она немного поправляет волосы, а потом проводит рукой по лбу. — Даже внимания не обращает. — Таня, они же в, — Валя сценически кашляет. — Как сказать, бурном романе с Тихоновым, — на самом деле, Валя — первая, кто об этом догадалась. Почему-то ей всегда казались их более, чем дружеские, подколы, подозрительными. А их нежности по отношению друг к другу она поняла даже через закрытость — не зря всегда была сильна в делах душевных и любовных. — Да заметила уж, — вздыхает Таня, уже раз на сотый помешивая чай в кружке и хватая ещё одну печеньку из вазочки. — Странно это, не находишь? Вроде нормально всё было — и бац, пацан с пацаном. — Странно-то оно странно… Да вот только мы-то что поделаем? — Слушай, Валь, — улыбается Белая, как она улыбается только при безумных мыслях и втягивает носом воздух с запахами женских духов вперемешку с недавно добавившимся запахом бензина. За последнее время на улице потеплело, но снег от чего-то не таял, что было странно для всей их местности. Валя глянула на небо через окно — вместо неба там зиял океан бездонных глаз, голубых, как у Субботина, и чуть прикрытых белыми полупрозрачными перистыми облачками. — Начнём собственное дело, — Таня вновь улыбнулась и залпом опустошила чашку крепкого чая, тоже глянув на бездонный океан. В этот момент Валя смотрит на ситуацию вообще с другой стороны, вроде, что-то хочет возразить, но замолкает, еле открыв рот.