Гейство или коллективный психоз?

— Таня, ты не с ума ли сошла? — спрашивает Круглов, только Таня успевает озвучить свой план. Жара на улице стояла знатная, поэтому Белая понимала, что ей сегодня повезло — мальчиков отправили на задание, а она осталась в прохладном офисе как баллист-трасолог. У неё была причина остаться в офисе, и, как только Рогозина отправилась на допрос, она побежала к Николаю Петровичу. — Помнишь, что было с Лисицыным за дело, о котором он никому не сообщил. Слава богу, что вернули, — майор хмурит брови и вновь утыкается в бумаги. Она услышала гул голосов. Ваня смешно что-то показывал, а Амелина шла рядом и хохотала. Неужели Ваня крутит с другими? — Николай Петрович, — зашёл Ваня в кабинет. — Можете меня с работы отпустить, пока Рогозина на допросе, ждать времени уже нет. Мне срочно, — Ваня складывает руки, будто молится и строит жалобное лицо. Николай Петрович одобрительно кивает, просит подписать что-то, и отпускает хакера. Тот срывается с места, а Круглов с усмешкой вертит головой и не разрешает задавать вопросы почему он его отпустил, ведь майор знает, что у него тоже есть личная жизнь. Пусть и не совсем нормальная. — Миша, Саня, Птаха, привет! — восклицает Ваня. На улице полдень, самая жара, и горстка программистов решает уйти в местный кабачок, чтобы укрыться от палящего солнца. Ваня всё лазит рукой в потные волосы и вытирает лоб. Птаха — самый младший из них (ему ещё только и всего-то шестнадцать лет) усмехается, когда видит умирающих от жары взрослых. Самому ему не жарко — лысенький, с маленькой головой и низкого роста, он совсем не потеет, а особенно голова. Мужчины начинают тут же что-то обсуждать, жарко спорить, перекидываться обидными фразочками — даже до драки доходит, и Птаха Мише губу расшибает, после чего они мирятся и заказывают на четверых две бутылки кока-колы. Странно, но все они друг на друга непохожи, хотя говорят, что хакеры все одинаковые — Саня толстый и грузный, добрый весельчак с едва пробившейся щетиной, Миша — смешной бородатый приколист со смешными прядями за ушами и полулысой головой. Ваня — просто вылитый безумный гений, острый подбородок, взъерошенные волосы и круги под глазами. А Птаха — странный по лицу и телосложению, но что-то выделяет его. Он взрывной, и при любой неудаче начинает бомбить. Миша достаёт из колы лёд и прикладывает к губе — она знатно кровоточит после поставленного Пташьего удара. Они снова смеются и жарко спорят, изредка закрывая ноутбуки и что-то обсуждая. Время летит, и они не замечают, как проходит шесть часов. Майский оглянулся — вроде его никто не видел. Он украдкой вышагивает по улице, стараясь не попасть на камеры. Он тоже домой отпросился — уж невмоготу было по жаре бегать. Он шёл к Ване, оглядываясь. Вокруг много людей, и проколоться — дважды два. Знакомое лицо… Седая макушка, морщинистое лицо, но не та одежда. Это Круглов. Майский вскинул бровь. Вот так и знал, что следить начнут. Он просто проходит мимо этого места. Запах сухой полыни разносится с покосов, что недалеко отсюда. Серёжа шмыгает в переулок — спасибо плохому детству, что научился прятаться — и сворачивает к станции электричек. Голова Круглова вновь мелькает в толпе, и он очень быстро забегает в вагон, прижимаясь к стеклу и неровно дыша. Майский чуть отходит и воровато глядит в окно — возле вагона стоит Петрович. Однако двери закрываются, и он радостно выдыхает. Это была последняя электричка в Готымск, дальше будут только из него. Вечереет, и у трактира собираются люди. Хрустальное небо, сверкая над их головами, становится с каждой минутой будто шире. Мужчины, сидя за потрёпанными столиками, играли в карты. Из-за какого-то столика неслась ругань, как от толпы заправских сапожников. Майский усмехнулся. Знакомый голос послышался из кучки трезвых, сидящих за столиком с ноутбуками и обсуждающих что-то своё на своём языке за стаканом колы. — Вань, идём, — Тихонов вздрагивает, услышав Серёжин голос. — Скоро стемнеет, да и электрички закончатся скоро. Или ты тут ночевать будешь? — Ваня набрасывается на Серёжу с объятиями, но тот останавливает его за миллиметр от себя, когда словил в поле зрения мордашку Данилова — за ними всё ещё следят. Майский недовольно сжал губы — надоело это уже. «Ну и за что?» — ежесекундно думал он. Ваня бросил ноутбук в сумку и закинул её на плечо, нервно подёрнув головой. Ветром заносило запах женских духов, лёгких и с послевкусием молодых клёнов, сыреющих под забором. — Он уехал в Готымск, — подытоживает Круглов. — Наверное, сейчас уже вернулся. -Галина Николаевна, я с Готымска, он с Ваней в трактире, — запыхавшись, выдаёт Данилов и усаживается, поправив галстук. На улице поздняя ночь, и ФЭС собрались, чтобы обсудить всё, происходившее за неделю. Таня тоже тут, болтает о чём-то с Антоновой, та лишь кивает или головой мотает, хмурясь. Лисицын уже давно в машине заснул — Круглов его хохотом чуть не разбудил, когда увидел это. Субботин что-то бормочет себе под нос, уставившись на чёрную столешницу. У Холодова в руках кофе, и он сидит, чуть не засыпая — в общем, все в сборе. — Таня, что ты предлагала? — спрашивает Рогозина, пальцы замочком сцепив и брови приподняв. — А? Да, Галина Николаевна. Конечно, я понимаю, что это не совсем правильно, но надо же выяснить, что происходит и почему. — Так, Таня, буди нашего Лисицына и езжайте с ним. Следите, — говорит им Рогозина. Зевают все по очереди, кроме Круглова — тот себе не позволяет, даже вымотавшись. Таня выходит из офиса молча, кивнув, попрощавшись. Она идёт в машину и резко включает мигалки, отчего Лисицын резко вспрыгивает на месте, ударившись локтем о дверь. — Не спим, товарищ майор! — восклицает она, ухмыляясь. Запахи апрельской ночи и усталость не дают сосредоточиться, и Таня дважды чуть не врезается. Они подъезжают к дому Майского и остаются в тени, ну, машина, а сами они выходят и сидят на лавке под балконом Майского. Лисицын иногда глядит на них через бинокль, и тихо озвучивает, чем они там занимаются. — Эх, ничего подозрительного, чай пьют сидят, — машет рукой Костя, пока Таня с другого ракурса глядит. — Знаешь, это безобидно, но в данной ситуации я воспринимаю это слишком по-гейски, — смеётся Таня. Где-то на дереве орёт кошка, не успевшая днём зайти в дом. Таня настраивает бинокль, а Костя уже подключает камеры. — Ща ка-ак заснимем, ка-ак Рогозиной покажем, — улыбается Лисицын, но как только смотрит на балкон — ребят уже и след простыл, всё прибрано, они даже стулья за собой утащили. Костя недовольно морщится и собирает камеры снова. — Не вышло, видимо. Горячие вкусные губы захватывали с собой в небеса любви и несли приятное жжение в области груди. На улице смеркалось. В квартире тоже почти не было света. Да и зачем он, когда и так каждую молекулу родного тела знаешь? Лишняя одежда — то есть почти вся — валялась на полу за ненадобностью. Теперь никто и ничто не может прекратить эту идиллию. Серёжа покусывает плечи Тихонова, тот открывает шею, подставляет под поцелуи, даёт вдохнуть родной запах, и, кажется, это может длиться вечно. Звонок в дверь рушит все ожидания. Так и оставшись в одних только чёрных спортивных шортах и с расплетёнными волосами, Майский идёт открывать. К его большому сожалению, за дверью оказываются капитан Белая и майор Лисицын. Серёжа гневно смотрит на них — что они тут забыли в десять вечера? — Бля, вы слежку устроили что ли? — в полном недоумении спрашивает Майский и, почти рыча, шумно вдыхает. Злости нет предела, но он как-то сдерживается. Тихонов молниеносно ныряет в водолазку и тоже выглядывает в проём. — Здравствуйте, майор Майский, и вам тоже приятного вечера. Нет, нас Рогозина отправила глянуть как ты… Вернее, то есть, вы, выходит, — здоровается, усмехаясь, Белая и закрывает дверь. Майский вновь её открывает, но от оперов и следа не осталось. Серёжа гневно разворачивается, но тут же хватается рукой за голову, и, обнаружив там кровь, идёт за бинтом. — Что, где ранились, товарищ майор? — смеётся Данилов, когда Серёжа с бинтом на голове и кепке поверх входит в офис. — Небось, в бою жестоком участвовал, а Серёга? Или тебя Тихонов об угол кровати ударил? Или кто-то хук с левой зарядил? — Да отстань ты, Стёпа. Об шкаф я ударился, уже бытовых проблем что ли не существует, если я, может, гей? — спрашивает ворчливо Серёжа и отправляется дальше, заставляя Данилова смеяться над его шуткой. Только позже, когда уже поймёт, о чём он сказал, он подумает — а так ли он шутил? И какая доля правды была в этой шутке, если он прикалывался? Серёжа поник. Он был чуть грустным, и с такой же немного грустной ухмылкой встречал шутки в свой адрес, очень многочисленные и грубые, иногда — жутко оскорбительные. Он вздыхал каждый раз, глядя на Ваню, что-то отчаянно печатавшего в своём девайсе, и думал — а правильный ли он сделал выбор, начав встречаться с мужчиной? Он ведь не ребёнок какой, ему ж сорок, чёрт возьми, три! Смутные воспоминания, когда он впервые позвал Ваню на свидание, возникли в голове. Он довольно улыбнулся — был тогда храбрым и бойким, от природы не стеснительным и жутко красивым — когда в ГРУ учился, женская часть по нему сохла, в ФЭС работает — с ним заигрывают практикантки. Но у него есть Ванька. — Ваня, да я так больше не могу! — кричит Майский. — Надо мной, чёрт побери, шутят! Надо мной, понимаешь! — хоть в офисах он терпел, чтобы не вмазать Данилову, и, бог упаси, Круглову, за подколы и шутки, и чтобы не размазать по стене Лисицына за стёб, дома он кричал вволю. Уставший Тихонов сидел и со страхом его слушал, стараясь не выделяться из кухни, не шевельнуться, и, не дай бог, сделать что-то не по его решению. — Серёж, успокойся. Мне тоже от Амельки и от Холодова прилетает. Я смеюсь, а мне обидно, — чуть всхлипнув, говорит Ваня. — И Круглов пришёл сегодня, один был — Андрей пошёл в «Петровича» стрелять, а Амелина в морг к Вале понеслась с уликами. Он тоже доконал меня, — Ваня уже нешуточно всхлипывает, и его сгустившие тьму глаза грозят разорваться дождём и грозой, гремя громом рёва. — Ваня… — Серёжа встаёт на колени и гладит Тихонова по голове, он успокаивается и глядит на него глазами, влюблёнными до дна. — Потом расскажем, ладно. Я потерплю, но только ради тебя. Тёмное небо завораживает звёздами, и влюбляет сразу, как глянул. Тихонов с Серёжей лежат в траве, уже прогретой апрельским солнцем и теперь выпускающей всё тепло наружу. Ночь прохладная, но что им стоит раздобыть тепло — в рюкзаке лежат толстовки, однако мужчины остаются лежать так, только прижимаясь друг к другу. Покос ещё не начался, и запах сена пока что не ласкает нос. Зато они пьют лимонад и смотрят изредка друг на друга, и, не устояв друг перед другом, целуются до умопомрачения. Тихонов предлагает не возвращаться домой, а снять на ночь номер в отеле. Завтра — выходной, и они весь день проведут вместе. Мечта Серёжи рассказать всем об отношениях уходит на второй план, за кулисы.