Гейство или коллективный психоз?

Майский проснулся от будильника. Глянув вокруг, не заметил рядом Вани, и вновь оглянулся. Ни шороха. Шмыгнул глазами вдоль стены, к двери в кухню, ванную, прислушался, но ничего не заметил и не услышал. Потянувшись до хруста в костях, Серёжа чуть коснулся ногой пола с закрытыми глазами и понял, что что-то не так. Пол стал ближе и теплее. Разлепив глаза, он посмотрел, что это такое. На полу лежал сопящий Ваня и дёргался от холода. А он ещё переживал! Смешно однако. Опустившись на пол рядом с ним, Майский приподнял Ваню, чем потревожил его чуткий сон и вернул в реальность из мира грёз. Тот резко вскочил и зажмурился, улыбаясь. Тишина была невесомой, легкой и милой, но через секунду они оба вздрогнули — за окном просвистел выстрел, разрушив утреннюю тишину. — Серёжа, это что? — дрогнувшим голосом спросил Ваня, ещё не до конца осознавая что происходит. — В-выстрел? — Не боись, Вань, — недоумевая, вынес приговор Майский и медленно, заплетающимися ногами, побрёл в ванную. Он мигом стал злым — все опера, кроме Круглова и Лисицына, вышли в отпуск, а у Кости сегодня выходной. Сев за стол в кухне, Серёжа вздохнул, глядя на столешницу. По одному оперы не работают — а значит, у него сегодня рабочий день, хотя и воскресенье. А ещё это значит, что Ваня, уставший от работы и не выспавшийся, тоже будет работать, не захочет оставаться один дома. Да и на лабораторию осталась одна только Амелина — Холодов в четверг слёг с температурой, и его увезли в больницу. Поэтому обоим надо было идти на работу, хотя так не хотелось. Уже через полчаса оба сидели в лаборатории, и Серёжа бросал на хакера таинственные взгляды. Конечно, еду здесь Рогозина не одобряла, но если её нет рядом — что может случиться? Поэтому Тихонов с энтузиазмом ел бутерброд, когда в воздухе прогремел ещё один выстрел, уже совсем рядом, казалось, прямо возле уха. На несколько секунд оба оглохли, Амелина, мирно спящая, встрепенулась и оглянулась, тряхнув головой. В дальних кабинетах они услышали шумы — проснулся Круглов в тесном кресле в кабинете начальства, повставали с мест ассистенты и лаборанты, а Тихонов пугливо сполз с кресла и опустился под стол, зажимая уши и стуча зубами. — Что это было? — спросил Круглов, только подошедший к лаборатории, оглядывая всех и всё вокруг. — Вот, Петрович, и сами не знаем, — всё ещё немного ошарашенно произнёс Майский. — С-с-стреляют! — пискнул из-под стола Ваня, и Серёжа с Колей дружно засмеялись. — Не боись, Тих, — улыбнулся Майский. Такое обращение немного насторожило Круглова, который уже давно в гействе мужиков подозревал, и он подозрительно сощурился. Нет, ну как так можно! Это всё его этическая и культурная воспитанность — пестики-тычинки и всё такое — не давала ему понять что это такое — любовь между парнями. А ведь он видел — любят они друг друга, нежат, обнимают. Железная леди Рогозина вошла в лабораторию, и узрела достаточно нетипичную картину — громила Майский залез под стол к Тихонову и доставал его оттуда, как котов из-под машин достают, а тот уши закрывал и зубами стучал — боялся. И узрела еду, невинно лежащую на клавиатуре, узрела сидящего на столе Круглова и возмутилась. — Что происходит? — хмуро спросила она, и все вмиг поняли — начальница не в настроении, отчего Коля слез со стола, убрав с лица улыбку, а эта парочка из-под него же вылезла, в общем, в порядок всё привели. Но Рогозина продолжала укоризненно глядеть на Тихонова, и он сразу понял, на чём пролетел — он еду на клавиатуре оставил! — В этом районе всё чаще пальба… — произнёс Круглов, глядя на носы чёрных туфель. — А если поточнее? — всё также хмуро спросила она. Плохое настроение, сразу видно. Не спала, наверное, ночью. — Стреляют… Ночью была кровавая луна. Рогозина это отлично знала, потому что последний задержанный ими преступник отказывался признаваться когда-то кроме ночи с красной луной. Поэтому ровно в полночь с двадцатого апреля на двадцать первое ФЭСовцы понеслись допрашивать «Профессора», как они называли его за глаза. Хмурый брюнет в очках в роговой оправе сидел напротив Галины Николаевны, перебирая в руках какой-то шнурок, крошечный серый шнурок, связанный в кольцо. Кудри у него были тёмные, как смоль, висели копной на маленькой голове, прикрытые старомодной кепи. Сам он был будто бы узкий, маленький, с чёрной бородой, казавшейся больше его лица. На марком светло-зелёном костюме красовалась лейбочка какой-то фирмы, под пиджаком была белая рубашка, а на шею был натянут красный галстук-бабочка. Не смотря на его хмурый и строгий вид, он в такой одежде выглядел уморительно. Маленьким просто казался для строгой одежды. Молодой капитан, недавно ставший сотрудничать с ФЭС, признался Круглову, что когда его в камеру садил, сломать боялся или затоптать. — Я не боюсь и не стыжусь отправляться в камеру, — совершенно спокойно произнёс он. — Ведь я понимаю, что совершил сии грязные и неблагодарные дела во имя очищения планеты нашей от биологического мусора, лишь мешающего потокам энергии. Я понимаю скорость безудержного марша этой жизни, который несёт нас по течению и редко даёт право выбора, — он замолк, протянув руки вперёд и положив их на стол. Его несломленный взгляд был так же хладнокровен, как и когда он убивал геев и педофилов, с чем и попался в ФЭС. Слова «Профессора» чуть напугали Майского, он дрогнул. — И поэтому я согласен с организацией судей, восстанавливающих правосудие, — он вновь замолк. Теперь его слова послужат хорошим поводом шуток для зэков. О том, что он философ, знали все. Он слишком красиво оборвал речь, она задела души слушателей, пребывавших здесь не по своей воле. — Капитан Никодимов, уведите, — спокойно скомандовала Рогозина, но было видно, что внутри она полностью потрясена и даже тронута словами этого человека — хладнокровного истребителя неугодных. Слова его были красивыми и тихими, будто шуршащий влажной травой ночной летний ветер, но бурными, как горная река, и поучающими, как наказание в детстве. Они были чисты, как слёзы матерей, но в то же время измараны загрязнённой его честью. Его увели. Забывшись коротким сном, Майский лежал вместе с ещё некоторыми, как и они, на кресле, приперев рукой, согнутой в локте, голову. Сон на работе был не лучшим выходом, но ехать домой для сна ещё более не хотелось, ведь завтра с утра вновь на работу. К мятому костюму пристала какая-то бумажка. Ветер поддувал из приоткрытого окна, но в комнате было всё так же душно, а с улицы только наносило ничуть не свежего, но немного более прохладного воздуха. От того, что трудно было дышать, Серёжа проснулся. Или не от этого… Имея чуткий слух, какой бывает только у оперативника, он издалека услышал выстрел. Благо, Шустов был сегодня здесь, и, услышав звук пуль, тут же задумчиво выдал: — Табельный пистолет… Ну прям как у нас, знаешь? А это значит, что в этом замешаны полицейские. Это явно кто-то из полиции, ведь ФЭС бы о проступках своего человека узнала бы в первый же день. Поэтому сейчас они стояли у окна и думали, как и, главное, что сообщить Рогозиной. Майский вздохнул, подперев голову рукой и шумно втянув воздух. Шустов чуть пожевал губу, после чего в лабораторию влетел Лисицын, разбудив двух мирно спящих лабораторных работников. Те вздрогнули, а воздухе свистнула ещё одна пуля, и Лисицын тряхнул головой. — Во-о как стреляют, — вздохнул Майский. — Мне одному кажется, что там трупов десять, не меньше? — Когда кажется, крестятся, — чуть усмехнувшись, заметил Костя, однако это было никак не смешно. — Поэтому мне не кажется. Я просто понимаю, — Серёжа вздохнул, а Тихонов, поскользнувшись на чём-то, смешно проехался по полу. Все дружно улыбнулись. — Галина Николаевна, утром стреляли из табельного пистолета, — молниеносно отчитался Шустов, как только Рогозина пришла на работу. Сегодня она уходила домой на ночь, и поэтому пришла только к десяти часам утра (Султанов дал распоряжение). Майский, подёргиваясь и потягивая кофе, сидел тут же. — Этот… — Шустов глянул на Серёгу. — Испугался. Говорит, там трупов десять, не меньше. — Отправляйте наших туда, — кивает Рогозина, и Майский моментально вздыхает, со стуком отставив в сторону чашку с кофе. — Без вздохов. Это ваша работа, — чуть хмурится она, но вскоре её выражение лица вновь становится спокойным. Да, это их работа. Но для кого-то она стала домом, причём уже несколько лет назад. Галина вздохнула. Рогозина Галина Николаевна, хотим вам сообщить, что ваш муж Вячеслав Рогозин погиб. Приносим искреннее сожаление. Он служил Отчизне, и погиб. Слава героям страны! Такое письмо пришло ей всего несколько лет назад. Короткое, на грязной пожелтевшей бумаге в мелкую клетку, вложенное в замаравшийся конверт и чуть помятое. Оно осталось единственной памятью о муже. Ближайшие две недели она сидела в отпуске, пытаясь хоть как-то оправиться от потери любимого человека. А когда вышла на работу снова — офис ФЭС ей стал роднее дома. Она изредка возвращалась домой, чтобы прибраться или когда наступал в отпуск. Но дома ей вовсе не сиделось, она так и рвалась вновь работать, заполнять бумаги, отдавать приказы и допрашивать подозреваемых — в общем, всё, чем она должна была заниматься на работе. Отдав приказ ехать на место, по подозрениям, убийства, причём массового, она села заполнять бумаги. — Ой, Игорь, да у нас тут, видимо, перестреляли пол района, — стиснув зубы, заметил Майский. Трупов так двадцать лежали горой друг на друге горой. Кровь была свежая, все были застрелены из табельного оружия. Хотя Майский повидал много убийств, даже расчленённые, но от вида такого огромного количества мертвецов в одном месте его немного затошнило, и он отвернулся, норовя врезаться в столб и заехать на тротуар. — Эй, ты, осторожнее! — сказал Игорь, сам хватаясь за руль. — Тормози! — Серёжа тормознул, побледнев, и вновь отвернулся. — Блин… Страшненько так-то… — почесав голову, сказал Серёжа. Он уже начал осматривать трупы, когда к Шустову подбежала девчонка, на вид лет тринадцати, и начала что-то бубнить. Когда Игорь попросил её говорить громче, Майский смог расслышать их разговор. — Дяденька, вы же из полиции? Да? Скажите же мне! — Да-да, девочка, я из ФЭС, я слушаю, говори. — Я… Я вчера шла. С тренировки, тренер может сказать, во сколько я вышла. Так вот, выстрелы тут были, а я по гаражам прошла, не заметили. Их двое было, оба — в масках… Дальше Серёжа не слушал. Его телефон звучно затрезвонил, высветив на экране «Ванюша <3<3<3». Когда он налюбовался всё же на эту надпись, то заметил, что через бинокль на его экран смотрит Шустов. «Умно», — подумалось ему, и он ответил, отойдя подальше. Их диалог длился чуть более минуты, и был больше о работе, но Майский с замиранием сердца и неровным дыханием слушал голос Тихонова, вслушивался в его дыхание и междометия, которые частили в его речи. Затяжные «о-о-о, точно!», «э-э-э-э-э-эх, не вышло-о-о-о», и всё прочее растапливали злое настроение, как солнышко растапливает весенний ледок. Он, сбросив звонок, полюбовался на контакт со смешной фотографией ещё около минуты, после что-то буркнув, и пошёл осматривать оставшиеся четыре трупа. Остальные уже осмотрел и отправил в труповозку с носильщиками. Они будто бы провожали мёртвых в царство, открытое только сотрудникам, с таким странным и могучим, но коротким названием — «морг». — Ой, Галя, мне тут Шустов доложил о контактах на телефоне нашего Серёжи. Вот фотографии, — Круглов протянул ей фото на телефоне, так как распечатывать они их не стали, а то ещё Майский заметит, греха не оберутся потом. — Ну… Странное наблюдение, — только и сказала она, протягивая телефон обратно Николаю Петровичу. В туалете тем временем была тишина, ни одного сотрудника не было, и только весело смеющиеся Майский и Тихонов в обнимку и в такт шагали по пустынным вечерним коридорам к единственной зоне уединения. Они смеялись и улыбались, задорно жестикулируя. Все, кроме нескольких, думали, что они — просто лучшие друзья и не разлей вода, и мало кто хотя бы подозревал, что они влюблены и просто окованы друг другом до глубины души. Это они так думали. Всё так же обнявшись, они зашли в крайнюю кабинку. Майский его гладил, обнимал, а потом начал медленно снимать с него футболку. Он присаживался на корточки и покрывал поцелуями каждый миллиметр тела, но особенно ему нравилось чуть щекотно прикусывать Ваню за бочки, облизывать их. Он притягивал его к своему лицу, дышал на него, пока не смог удерживаться больше — и горячо поцеловал, прижимая. Потом усаживал к себе на колени и продолжал свои игры, покусывания. Только вот не учёл он, что камеры над каждой кабинкой стоят, причём он сам их устанавливал. Он часто со смехом вспоминал тот момент, когда устанавливал эти камеры. Тогда он, войдя в роль, переоделся в смешной костюм слесаря-электрика, надев набекрень красную шапку с подворотом и рабочие штаны. Так и проходил до конца дня — дел у них тогда не было, и поэтому он просто расхаживал по офисам так взад-вперёд, и все, даже непреклонная Галина Николаевна смеялись. У него в тот день невезение сплошное было — он четырежды уронил стремянку, а два раза он и сам на ней был (потом неделю в больнице с растяжением лежал), а первый раз и сам упал, и стремянку уронил, и камеру, только что им же поставленную, из стены вырвал. Петрович тогда смеялся громко, смешно усы у него от этого оттопыривались, а Ваня всё бегал-причитал, мол, скорую вызывайте. А Серёжа только улыбался хулигански, стремянку с пола поднимая и отряхивая штаны. Но, к концу дня-то, установил эти злополучные камеры, да только вот забыл про них. Они выходили из туалета по очереди, один за другим, узко открывая дверь и тщательно стараясь загородить для другого место, чтобы никто ничего не заметил. Они довольные вышли из туалета и вместе направились домой — уже было совсем поздно. А Петрович ещё долго им вслед смотрел, улыбаясь. А потом и он ушёл. И все ушли. А камеры остались.