Гейство или коллективный психоз?

— Ваня, что, надумал признаваться? — уже ночью, засыпая, спросил Майский у Тихонова. Массовое убийство, которое они раскрыли, пришлось прорабатывать с точностью, и применять работу под прикрытием. И работать-то пришлось Майскому на пару с Тихоновым — все убитые были из представителей ЛГБТ, а Ваня с Серёжей вместе гармонично смотрелись, потому их и направили туда. У Вани всё равно было мало-мальски представление о работе опером, да и с ним рядом был лучший работник месяца трижды подряд и просто любимый человек, который за ним бы и в огонь и в воду бросился. — Нет, — категорично сказал он, и отвернулся к стенке. Уже через минуту он храпел. Вдалеке, за горизонтом жидким пурпуром разливалась заря, солнце стыдливо куталось в сероватые перьевые облачка, пугливо пуская на землю первые нежные лучики. А в офисах ФЭС уже семь часов как горел свет офисных ламп. Заря зачиналась к шести утра, а люди разошлись к девяти, однако в одиннадцать всем как штык надо было быть в офисе. Холодов сегодня вышел на работу, но выглядел, мягко говоря, не очень, особенно круги под глазами. Все были в сборе — а Майскому и Тихонову дали выходной. Обсуждения шли полным ходом, когда Серёжа ворвался в офис в джинсах и чёрной майке, с расплетёнными волосами и с браслетами на руке. Он ходил так иногда дома, чтобы хоть немного побыть НЕ полицейским, а стать обычным панком. Сразу же он предупредил, что только на пару минут, и нужен ему только Круглов. Он взял его за манжет белой рубашки и потянул за собой. — Вы за нами следите, и это я знаю. И я вам всем, мужикам, врежу, и наплевать, что ты мой наставник и лучший друг, — буквально рыкнул Майский, крепко сжимая запястья майора. — Не горячись, дай объяснить…. — Ничего не объясняй. Я знаю, почему тебя так интересует эта слежка, — Майский зло улыбнулся. — Петрович, да ты гей! — последние три слова он шикнул так, что в ушах зазвенело. Тогда он отпустил запястья Круглова, до этого прижатые к стене ниже плеч. Петрович весь день проходил сам не свой. Он — гей? Правда ли это? Но если нет, то зачем ему была эта слежка? Он просто хотел отвыкнуть от того, что в этом мире закон «пестики-тычинки» уже недействителен. Он постоянно проводил рукой по лицу, будто утирая пот, и как бы сказать, оглох, ходил, как пьяный, игнорировал всё. Майский смылся из офиса, оставив на прощание Петровичу раздумья и отключил телефон. Нет, ну как так можно! Он — гей? Ваня с Майским были в баре. Громкая музыка, не очень слышная с крыльца, звенела в ушах приставшей мелодией. Серёжа, уже совсем пьяный, опирался спиной о пыльную маркую стену, покуривая и тупо глядя на дверь дома напротив. Ваня тоже припирал стену, сидя на корточках и держась за голову. Жаркий воздух курился вдалеке на горах, разнося по округе дурманящий и игривый запах сухих трав, нежно-розовых цветов иван-чая. Голова кружилась от разнообразия ночных звуков и поднимающегося с нагретой за день земли, обволакивающего всё вокруг прозрачным молоком загадочного явления тумана. Из-за угла показалась темноволосая голова и руки с пистолетом, после чего вынырнуло довольное лицо Лисицына, а его голубые глаза глянули на ребят и шмыгнули вдоль стены. Серёга с пьяным игривым настроением произнёс, запинаясь: — Ваня, п-пошли домой, — после чего Майский упал головой вперёд. — Не пошли, а поехали, ты уже и так хороший, — воткнулся Лисицын. Уж кого-кого, а его сегодня ребята не ожидали увидеть. Серёжа, покашливая, сидел на заднем сидении серого внедорожника. Сквозь открытые окна в салон влетали ночные ароматы. Темнота за стёклами была вовсе уже кромешной. Лисицын тормознул по названному адресу, усмешливо буркнув что-то вроде: «Таксиста нашли ещё». Вышел Майский, а потом и Ваня, помешкав. — Ты-то куда? — изогнув бровь, спрашивает Костя. Ваня в ответ только рукой машет, мол, не твоё дело. Положив огромный мужской половой орган на этику и воспитание, он задал неожиданный даже для себя вопрос. — А правда, что вы пидоры? — его прямолинейность просто поражает Тихонова. Ну как вот можно в лоб задать такой вопрос и ждать ответа? Хоть бы «геи» сказал, а то пидоры сразу. — Не твоё дело, — попрощавшись отнекивается Ваня. — Сор из избы не выносят, — нахмурившись, отрывает он. Лисицын недовольно хмыкает и уезжает, но Тихонов с Майским не могут рассчитывать на полную свободу Они ебались. С Майским этого хотелось целыми днями, особенно когда тревожно наблюдаешь за ним целый день, а внимание с лица резко спускается на немного, ну, или, точнее сказать, много, другие части тела. Взгляд с ширинки не спускался, когда он маячил перед глазами в ожидании результатов экспертизы. Но тут по-другому и не выйдет при таком-то теле и лице. У него чёткая линия лица и скул, на которую засмотреться — не грех. Тихонов сексуально стонал, отчего Майский ещё резче дёргался и крутил бёдрами. Один толчок, другой, и обоих накрывает секундная эйфория. Вот они уже не одно целое, а два разных организма, слившихся воедино в горячем поцелуе. Только-только смеркалось, наверху играла громкая музыка, но им было плевать. Майский аккуратно присел на табурет, напялив шорты — а впрочем, его выбор был понятен — этот табурет был единственным местом, на котором они не занимались своими взрослыми делами хоть раз. Ну, исключением был ещё буфет, на который просто физически невозможно взобраться, а то Майский бы поизвращался больше обычного, затянув Ваню туда. А остальные места — вплоть до маленького журнального столика и комода — были исследованы их телами, задницами и некоторыми другими частями тела, а позже и руками, когда все следы бурных ночей приходилось отмывать. А Серёжа брутальный вот в таком виде — раскованный, полуголый, расплетённый. Они легли спать. Они опоздали на работу с утра. — Вот только не отнекивайся, что у тебя вчера был секс, — улыбаясь и будто забыв обиды вчерашнего дня, спокойно говорит Круглов. — Вот правда, даже не пытайся. — Майский, психанув, бросает кружку на стол и идёт в лабораторию. Очень сильно пахнет кофе. — Ваня, а какая связь между Авдеенко и Зарубиной?! — почти кричит в недоумении Майский. Его гневу нет предела. — Да я и сам не знаю, Серёжа… — произносит Тихонов, языком проводя по внутренней стороне щеки. Он и сам не может понять связи, но, просмотрев звонки, находит частые перезвоны между подозреваемыми, будто они были сообщниками. А после, загляну в инстаграмм Ивановой, находит их откровенные фото. — А… Андрей Авдеенко и Арина Зарубина состояли в бурном романе и сексуа… льной связи, — тянет Тихонов. — Судя по всему, как и вы… — шепчет Круглов, исподтишка наблюдающий за ними через стекло лаборатории. Но он вскоре ушёл, но пришла следить Белая, вечно оглядываясь. Они болтали о чём-то, понятном только им, и смеялись. Потом к ней подошёл Данилов, также активно принимающий участие в слежке. Он скоро ушёл, а Таня так и сидела, следила. — Что Таня, неймётся тебе? — резко задала вопрос Антонова, так не вовремя подошедшая и напугавшая Белую. Ребята и духу не подали, а может, и вовсе не слышали. Однако та махнула рукой и Валя ушла. — О, Белая. Что ты пытаешься разглядеть? Радугу между ними? — спрашивает Холодов, на ходу натягивая халат. Та прыскает в ответ, и, сказав, что все надоели, уходит оттуда. — Ребята, дело раскрыто! — радостно восклицает Рогозина, и все начинают хлопать в ладоши. Особенно широко улыбается Круглов. Нет тут только Тихонова и Майского, которых по непонятным причинам не оказалось в лаборатории. Ваня с Серёжей сбежали. Тихонову стало плохо, и Майский отказался отпускать его домой одного. Он еле добрёл до дома, и последующие часы буквально жил у унитаза. Он не знал, чем отравился, но ему было просто до жути плохо. Он был бледным и сидел на кухне, когда не был в туалете, и пил крепкий чай без сахара и молока. Просидев так часов до четырёх утра, он, наконец, забылся сном. А Серёжа всё его сторожил, прикрывал пледом, прикладывал к горячей голове компрессы с холодной водой. В конце концов, тоже не выдержал, и к семи утра уснул на полу. На работу они не пошли, а повели Ваню к врачу. Когда позвонила недовольная Рогозина — смогли, наконец, рассказать, что всё-таки случилось. А когда на горизонте розовым налилась заря, они не поверили, что день прошёл. Слишком быстро пронеслись часы, и уже обоих тянуло друг к другу. — Ну Серёжа… Пожалуйста, майор… — просит у Майского Ваня. — Эх, ладно. Вся ночь проходит во взрослых делах и разных позах. Они обнимаются и пошло целуются, прижимаясь голыми телами и сливаясь воедино, потом вновь ебутся, по-разному, и Серёжа устаёт, вспомнив о том, что не поспал и двух часов. Потом они засыпают в обнимку. Однако, несмотря на желание поспать, Майский поднимается ни свет ни заря, когда только начинает тлеть вдали крошечный огонёк рассвета, укутанный среди небольших серых тучек, игривых и кутающихся в лучах солнца. Зачастую становится совсем темно, и на миг края облаков становятся золотыми, оранжевыми, розовыми, переливаются, внутри оставаясь серыми, мрачными. Майский любуется пасмурным утром, глядя на облака. Тихонов отзвонился, не пошёл на работу. Серёжа сидел в конторе один, потому что все на ночь домой уходили. Глянул на часы, неаккуратно завязав хвост — 6:17. Решил не спать на работе. Он пошёл в пыльный архив и нарыл дело, его личное дело. О да, сорок лет от роду. 1981 года рождения, среднего роста. Смотрит на прикрепленное фото — такое милое лицо, он тогда был совсем молодым, глядел растерянными глазами на вспышку фотоаппарата и не понимал, как его раскрыли. Задержан за хакерство и мелкие хищения в цифровом виде. Да, Тихонов был хакером и вообще походил на злобного гения, но благодаря Рогозиной изменился. Майский вздыхает. Его любимый Ваня. Только его. Вышел из архива, когда услышал шаги в коридоре. Зашли Рогозина и Круглов, о чём-то смеясь и болтая. Майский улыбнулся в приветствие и пошёл вместе с ними, тоже о чём-то рассказывая. Резко зазвеневший телефон нарушил покой утреннего офиса. Вызывали на дело, грабёж аптечного склада и убийство. Перед глазами маячит Алла, у которой декольте больше, чем его круги под глазами. Всё глядит на него загадочным взглядом, бровь выгибает, приходится ей улыбаться, понимая, что сердце-то принадлежит не ей. И никакой её в его жизни быть не может. Оно захвачено им. И никого больше там оказаться не может. Ваня оккупировал его накрепко, и выпускать не намеревается хотя бы в ближайшее время. А солнце уже в зените.